Юрий Иванович 
Земля в иллюминаторе (сборник)

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6401618
«Юрий Иванович  «Земля в иллюминаторе»»: Эксмо; Москва; 2013
ISBN 978-5-699-66273-9
Аннотация

С давних времен разумные существа любили развлечься охотой, но рано или поздно любое цивилизованное общество признает охотников браконьерами и беспощадно борется с истреблением природы. Но куда девать тех, в ком охотничий инстинкт сильнее рассудка и страха наказания? Пожалуйте на планету со звучным названием Бельмо, где полным-полно диких, злобных хищников и где за большие деньги можно поохотиться раз в году…
Выпрыгнув из подпространства, корабль Хеба оказался на орбите незнакомой голубой планеты, но пилоту некогда было пялиться в иллюминатор. Оказавшаяся неподалеку полицейская шхуна немедля открыла огонь. Хеб не остался в долгу…
Беззвучный космический бой завязался над Землей, жителям которой не было до этого никакого дела. Их интересовали свои мелкие проблемы. Какой там Космос, когда начальник устраивает новогодние розыгрыши, от которых выть хочется…
Эти и другие потрясающе смешные истории в новой книге признанного мастера фантастики!

Юрий Иванович
ЗЕМЛЯ В ИЛЛЮМИНАТОРЕ (СБОРНИК)

И во вчера не возвратиться

Возить с собой небольшой запас топлива приучил мой отец. Старый водила, всю жизнь за рулем, консервативен и пунктуален до чертиков. Он много еще чему меня учил. Но почти все изменилось, или позабылось, или стало ненужным. А вот топливо…
Всегда у меня в багажнике валялась двухлитровая канистра из-под масла, наполненная соляркой. На первых машинах я таскал за собой бензин, на более поздних, дизельных — солярку.
И ночью мне это пригодилось. Давно меня так транспорт индивидуальный не подводил, давно. Стрелка показывала треть бака, когда мотор неожиданно снизил обороты. Еще метров сто я пытался въехать на пологий подъем, и мне это удалось. Явно чудом. Но площадка там была. И вполне пригодная для остановки. Куда я и въехал рывками.
Ругаясь нехорошими словами, я выскочил в туманную ночь и бросился к капоту. Надо же! И так глаза слипаются от усталости, а тут еще какая-то гадость в топливную систему попала! Не везет, так не везет! Вторую ночь почти без сна! Эти крутые горные повороты опротивели до рвоты. И до ближайшего городка с заправкой оставалось километров шестьдесят. Всего-то! По карте… Как мечтал я туда попасть, завалиться в любой мотель и вырубиться на мягкой кровати!
А тут эта… тьфу ты, напасть!
Но минут через пять я обнаружил, что топливная система в порядке. А вот солярка не поступает! Простелил старый кусок брезента (тоже: большое спасибо отцу), залез под днище и почти окоченевшими руками открутил нижнюю пробку бака. В свете фонаря оттуда выпало несколько капель да несколько песчинок. Вполне чистая система, зря я на нее так некрасиво ругался. А вот датчик! Нехорошие слова раздались в ночи с новой силою!
Достал свой запас. Залил. Подкачал ручным насосом. И задумался. Два литра — мало. Куда я на них доеду? До городка точно не дотяну! Но зато возле него, возможно, появится связь на мобильном телефоне. А если еще выключать мотор на спусках? Плевать мне на правила! Спать хочу! И не в машине, скрючившись от холода, а как человек: в нормальной кровати. Значит, протяну как можно дальше. Может, там и движение оживленнее? А то здесь, такое впечатление у меня сложилось, вообще никто не ездит.
Может, отойти в сторону? Тогда связь появится? Ведь так в горах бывает: заехал за скалу, телефон и отключился.
Я тут же выскочил из машины в сгущающийся туман и стал обходить площадку по периметру. Ни черточки не появилось на табло телефона! Зато чуть голову не расшиб! Столб был старый, покосившийся, но! На нем было два знака. Один большой: с бензоколонкой и кроватью внизу. Второй поменьше, с обозначением километража. «118». Под нарисованной бензоколонкой еще была выцветшая стрелка вправо и тусклые цифры: «100 м».
Вот так! Чем оправдать свою неосмотрительность? В прямом смысле слова? Только излишней сонливостью. Потому как обзывать себя безмозглым будет совсем незаслуженно и обидно. До такой степени я никак не самокритичен.
Я, конечно, прекрасно знал подобные заправки. Они и в дневное время редко работали. Но койка! Это ведь минимум мотель! А уж утром я лично вытрясу из любого водителя так недостающие мне три литра солярки. Тем более, и это самое главное, здесь всего-то сто метров! Если бы не туман, давно увидел бы огни. Закрыл машину и бегом! Холодно ведь. Температура явно падала.
Дорога узкая, двум легковушкам и не разминуться. С одной стороны обрыв, с другой — нависающие скалы. Но крепкая, ровная, асфальтированная. Со стороны обрыва даже столбики бетонные. Анахронизм, но милый.
И уже через пятьдесят метров я увидел свет. Зеленый с белым. Неоновая вывеска ровным сиянием оповещала о наличии мотеля.
К машине я возвращался еще быстрей. Взбодренный мыслью о предстоящем чаепитии. Да, только чай! Кофе мне уже поперек горла стоит! И поперек желудка! Один… нет, два бутербродика с чем угодно, и в горизонтальное положение! Расслабиться, вытянуться во весь рост… Нет, еще сто граммов коньяка! Надо отвлечься. Забыть про езду и дорогу. И под душ! После него лучше спится.
Сглатывая обильные слюнки от представленного чаепития, вломился в собственную машину, как в чужую. Мотор завелся после третьего визга стартера, и я дал полный газ. Чего теперь экономить? При ближнем свете фары выхватывали только мокрую полосу асфальта перед капотом. Вот почему я не заметил знак сразу. При полном освещении, в тумане, ехать сложнее.
Сто метров позади. Перед глазами довольно внушительная площадка. Может даже трейлер развернуться. Слева под навесами две колонки. Естественно, зачем в такой дыре больше? А завершает огромную площадку величественный фасад двухэтажного дома. Островерхая крыша теряется в тумане. Чердак наверняка еще на два этажа потянет. Одной стеной дом притерся к скалам. Другой завораживающе навис над обрывом. Надо же так построить! Вот только где же хозяева? Дрыхнут, небось! Ни души! Ни движения!
Я открыл дверь со своей стороны, высунулся наружу для лучшего обзора и посигналил. Длинно и громко. И странное эхо усилило звуки. В таком тумане? Меня словно ждали: свет на втором этаже, в одном из трех окон, зажегся моментально. Потом в одном окне первого этажа. Наконец и над входной дверью загорелся стилизованный под старину фонарь.
Не мешкая, я припарковал машину в наиболее удобном месте. Пока шел к входу, сырость буквально пролезла под одежду. Даже дышать стало трудно. Ну и погодка мерзостная! Даже не припомню такого в моей жизни.
Я уже собирался постучать в дверь, как она распахнулась перед моим носом. На меня дохнуло жильем. Кухней, уютом… и еще чем-то.
И это что-то стояло в снопе света, освещающем фигуру со спины. Поэтому я не мог вначале рассмотреть ни ее лица, ни даже цвета кожи. Так как на ее плечи было накинуто большое и мохнатое покрывало. Но в том, что это женщина, сомнений у меня не возникло. А когда она заговорила, я понял, что она еще и молодая.
— Заходите быстрей, если уж разбудили. Холодно ведь!
Признавая в душе ее правоту, я быстро шагнул вовнутрь. Даже поздороваться не сообразил. Услышал за спиной хлопок закрывшейся двери и только тогда сбросил с себя оцепенение:
— Доброй ночи вам! Уж извините за такое вторжение. Да ведь в дороге всякое случается…
— Доброй ночи. Хотя если судить по погоде… — девушка обогнала меня и пошла вперед по широкому коридору. Тот наполовину был заставлен упакованными картонными коробками. — Проходите в столовую. И не ударьтесь о ящики: собираемся переезжать. Почти все добро сложили. Хотите комнату?
— Да, и не просто хочу: даже вынужден просить приюта. Усталость с ног валит.
— Выглядите вроде молодо, — пошутила девушка и мило улыбнулась, — а с ног валитесь, как старик!
Мы вошли в огромную столовую, дальняя стена которой являлась барной стойкой. За стойкой виднелась дверь, ведущая, вероятно, на кухню, и зеркальные полки, уставленные неисчислимыми бутылками со спиртным. А вот правая стена поражала. Во всю высоту ее пронзали, словно молнии, витражные окна. Я помнил, что с той стороны обрыв. Но что можно было рассмотреть в такую погоду? Правильно: ничего! Поэтому я во все глаза рассматривал девушку. Она была очаровашка! Личико, как у лесной феи или привлекательной сирены. Она продолжала кутаться в свою несуразную одежку, поэтому фигуру рассмотреть не удавалось. Но я и так не мог оторвать взгляд от ее улыбки.
— Комната готова у нас всегда. Там же рядом душевая. Еще чего-нибудь?
— Можно от вас позвонить?
— Уже два дня, как линия связи отключена. Из-за нашего отъезда.
— Жаль, мобильник мой в горах бесполезен. Можете мне сделать чаю?
— Да сколько угодно!
— И несколько бутербродов…
— С чем? — заметив мои колебания, предложила: — Есть тунец, хамон, сыр, лосось, салями. Тортилью можем подогреть.
— Нет, нет, спасибо! Мне только два с сыром и два с лососем.
— Ты слышала, Кармен? — спросила девушка у кого-то за моей спиной. Я резко обернулся и увидел другую девушку. Худощавую, стройную, с короткой стрижкой. Она была одета в темные брюки и в плотно обтягивающий свитер до самого подбородка. Вошедшая красавица как раз закрывала дверь по левой стороне столовой. И там виднелась деревянная лестница, ведущая вверх. Видимо, в комнаты для отдыхающих. На ее лице читалось плохое настроение, приветливой улыбкой там и не пахло.
— Слышу! — она тут же отправилась за стойку бара. — А ты долго так будешь красоваться? — она указала глазами на мохнатое одеяло.
— И еще чаю господин хочет! — девушка продолжала улыбаться, совсем не обращая внимания на строгость в ее адрес.
— И солярка мне будет нужна! — совсем невпопад ляпнул я. — На последних каплях сюда доехал. — На мои слова обе девушки застыли, как изваяния. Только и смотрели на меня широко открытыми глазами. Не понимая, что их так удивило, я вновь добавил невпопад: — А имя Кармен (ударение на первом слоге!) мне нравится больше всех!
Почему я в этом признался? Понятия не имею! Но это правда! Хоть даже девушки я никогда не имел с таким именем. Даже более или менее знакомой. А тут вижу только пять секунд и уже проболтался! Но зато какая награда меня ожидала! Кармен вдруг улыбнулась мне. Да как! Словно я был для нее самым близким и желанным человеком на земле. Не меньше.
Теперь я замер, как вкопанный. Зато строго заговорила первая девушка:
— Заправка уже не работает, полностью отключена. Но если вы сумеете залить солярку из канистры, то их еще несколько стоит в подвале.
— Конечно, без проблем! — я присмотрелся к нахмуренному личику, еще недавно такому веселому, и понял, что девушка дурачится! И изо всех сил сдерживается от смеха! Но голос был чуть ли не злобный:
— И не вздумайте приставать к моей кузине! Она девушка очень честных правил!
— Палома! — воскликнула Кармен. — Я за себя сама могу постоять! Покажи лучше господину его комнату. А я пока вскипячу воду для чая и сделаю бутерброды.
— Ага! Тебе бы только командовать! — опять улыбнувшись, произнесла девушка и, дождавшись, когда кузина повернулась к ней спиной, показала язык. И так мне томно стало от этой проказы! Так что-то и замерло в душе! Словно в ожидании чего-то. Да еще и имя! Па-ло-ма! Оно мне тоже нравилось. Не так, конечно, как Кармен. Но очень сильно. У меня в раннем детстве подружка была. Соседка. С таким же именем.
А девушка прошла мимо меня и стала открывать дверь, ведущую к лестнице наверх. Взялась за ручку, а мохнатое одеяло и соскользнуло с плечика. И открыло розовое и молодое тело почти по пояс. Обнаженное! Вот тогда я и вздрогнул основательно. А низ живота вообще защемило. Палома была хоть немного и полноватая, но какое у нее было манящее тело! Как хотелось хоть мизинцем прикоснуться к ее упругой и сладчайшей коже!
Одно мгновение — и одеяло снова скрыло от меня невероятные прелести. Даже не знаю, как я поднялся наверх и вошел в открытую для меня дверь моей комнаты.
— Полотенце и халат в шкафу! — услышал за своей спиной голос Паломы. — Там же удобные тапочки. Новая зубная щетка в тумбочке. Паста и мыло есть в душевой. Она слева, в торце коридора.
Пока я соображал, что делать: благодарить или задавать вопросы дальше, все стихло. Обернулся: никого! Словно наваждение. Я шумно вдохнул воздух. Нет! Она только что здесь стояла! Мои ноздри уловили приятный запах чистого женского тела. А куда же она делась? В коридор выходило еще целых четыре двери. Я представил, как стучусь во все двери и задаю глупые вопросы, и мне стало стыдно. Тем более что ни одного, пусть и глупого, вопроса я не мог придумать.
Бегло осмотрел комнату. Тумбочка, большое зеркало. Стенной шкаф. И просто потрясная, огромная кровать. Неимоверно жалко, что я один буду на ней спать.
Уныло побрел вниз. Там меня ждали запах заваривающегося чая и новая, сногсшибательная улыбка Кармен. Про Палому я тут же забыл. Но не совсем. Просто в сознании осталась уверенность, что она где-то наверху. И никуда до утра не денется. А вот другая красавица здесь, напротив. За стойкой бара. И с какой улыбкой!
— Я сделала «большой» чай. Вам хватит?
— Мало! Еще как минимум такой же. Умираю от жажды! — было в моем утверждении нечто лживое. Может, я уже умирал от другого? Главное было дать ей больше работы и придумать подходящую тему для беседы. — А… это, много у вас посетителей?
— Уже почти никто и не заезжает. Знают, что мы закрываемся.
— Такое неповторимое и уникальное место! Днем здесь наверняка дух захватывает от красот?
— Когда здесь родился и вырос, то все обычно, серо и однотонно. Да и места здесь дикие, — девушка многозначительно глянула в окно, выходящее на обрыв, — совсем безлюдные.
— И не страшно? — созерцание лица моей собеседницы перекрывало все удовольствие от поглощения горячего чая. А уж бутерброды я поглощал, даже не замечая, с чем они.
— Никогда об этом даже не задумывались. — Кармен быстро и ловко готовила мне еще одну большую кружку чая. — Да и с моим отцом ничего не страшно. Он хоть и диктатор, скандалист и ужасно шумный, но нас любит больше всего на свете. И никогда в обиду не давал.
— И где он сейчас? — моя рука зависла над очередным бутербродом.
— Поехал в новый дом. Там просто уйма всяких недоделок. Обещал завтра к вечеру за нами приехать с грузовиком.
— А… это, — я никак не мог придумать следующего вопроса и сделал вид, что тщательно пережевываю пищу. Глянул на батарею бутылок: — О! Я же коньяка хотел! Для лучшего сна! Будьте добры, «Торрес», десятилетний!
Девушка тут же поставила на стойку фужер, но я, плюнув на все приличия, сам от себя подобного не ожидая, предложил:
— Кармен! И себе налейте! Чего хотите! Выпьем за ваш удачный переезд!
Она резко повернулась, пристально посмотрела мне в глаза и вдруг улыбнулась:
— За это можно! Если вы желаете от всей души…
— Конечно, от всей! — подтвердил я, глядя на струйку льющейся темной жидкости. — И лосось еще есть?
— Остатки, но нам хватит, — успокоила она, поднимая фужер и рассматривая его на свет. — Последняя ночь… Даже не верится!
— Жизнь всегда меняется только к лучшему! — я поднял свой коньяк, салютуя в ее честь.
— Всегда ли… — произнесла Кармен с какой-то глубокой грустью и выпила резко, до дна. Затем достала из старого, совсем древнего холодильника нарезанный лосось и выложила его на тарелку. На другую добавила хлеба. И предложила: — Может, чего-то сладкого?
И вот тут-то я совсем охамел. Или с ума сошел? Или недосыпание изменило мое логическое мышление? Но я сказал на полном серьезе:
— Возле такой женщины, как вы, любое сладкое покажется соломой! — и замер. Все больше и больше утопая в ее снисходительной и прелестной улыбке. Затем очнулся и предложил: — Давайте еще коньяка выпьем? Только, чур, наливать буду я! Тем более что угощаю.
Кармен согласилась так легко, будто сама хотела предложить то же.
— Так и быть, наливайте! — и поставила бутылку на стойку. — Все равно меня алкоголь не берет!
— Неужели? — я даже замер от удивления.
— В разумных для женщины пределах, разумеется! — засмеялась девушка. — Мой тормоз всегда срабатывает в нужное время.
— Это хорошо! — похвалил я. Но про себя думал совсем о противоположном. Но вряд ли удастся ее подпоить. Хотя во второй раз налил гораздо больше, чем она.
— А за что сейчас выпьем? — если Кармен и заметила мои ухищрения, то виду не подала.
— Предлагаю — за чудо! Ведь то, что я сюда попал, — самое настоящее чудо. А уж встретиться с вами и подавно. Такое даже представить невозможно.
Целую минуту девушка молчала. Посматривая по сторонам немного рассеянным взглядом. Затем заговорила. Словно размышляя.
— Да, это чудо. Но скорей из-за того, как вы здесь оказались. Ведь если бы вы сюда не приехали, то чудо этой ночи не состоялось бы. Миром управляют самые невероятные взаимосвязи. Сколько необходимо составляющих для события? Миллионы! А для чуда? Миллиарды! А для уникального чуда? — она сделала паузу. — Отвечайте! Как, по-вашему? Сколько?
— Всего одна составляющая, — засмеялся я. — Это поломанный датчик!
— Слишком просто. — Кармен вдохнула аромат коньяка трепетными ноздрями. — Но за чудо стоит выпить!
И мы опорожнили наши фужеры. Второй раз коньяка было больше. И моя голова это почувствовала сразу. Конечности одновременно как бы и согрелись, и перестали ясно ощущаться. Они сбрасывали с себя тяжесть длительного пути. Отходили от одной, надоевшей им позиции. И тело стало командовать: спать! Но оно ошибалось в стратегии. Надо было предварительно закрыть глаза. А те оставались открыты. И смотрели только на прекрасную девушку. И давали телу совсем другие команды. Тело в данный момент не смогло воспротивиться глазам. А мои руки уже ловко разливали коньяк по фужерам.
— За что сейчас выпьем? — спросила Кармен, с одобрением глядя, как очередной кусочек хлеба с лососем исчезает под ударами моих челюстей.
— Теперь ваша очередь! — схитрил я. — И предлагаю перейти на «ты». Нет возражений?
— Никаких! — девушка что-то вспомнила и достала глубокое блюдце с оливками. — Мне они очень нравятся. Угощайся! А выпить предлагаю за исполнение желаний!
— Ну нет! Так не пойдет! — запротестовал я. — Во всех компаниях этот тост самый последний!
— А это и есть последний! — ответила она твердо.
— Почему?
— Мой тормоз уже и на эту порцию смотрит с осуждением! — объяснила Кармен. — Да и тебе надо быть в норме! Излишняя сонливость — плохой помощник за рулем.
— Да для меня и вся бутылка — пустяк! — захотелось похвастаться до обидного. — Несколько часов сна, и я, как свеженький, вновь несусь по дороге!
— Если бы все упиралось в дорогу… — не понятно к чему пробормотала девушка. И странно при этом улыбнулась. — Так ты не хочешь пить за исполнение желаний?
— Обижаешь! Хочу! — мы соприкоснулись фужерами и выпили до дна. И тут же мою собеседницу словно подменили. Улыбка сошла с ее прекрасного личика. Бровки нахмурились. Взгляд озабоченно метнулся в сторону огромных настенных часов. Голос стал сух и официален:
— Еще чего-то хочешь?
— Да нет… — я даже растерялся от такой перемены.
— Тогда всего хорошего! Комнату свою ты сам найдешь. Душевую тоже.
И, ни секунды не дожидаясь моего ответа, скрылась за дверью, ведущей на кухню. А я так и замер с пустым бокалом в руках. Затем тяжело вздохнул и хотел поставить его возле бутылки. Но замер. Бутылки не было! И когда она только успела убрать ее на место? Вон она стоит. На полке. От расстройства я бы себе еще налил. А то и не раз. Но сейчас… Хм! Не по-вез-ло! Явно!
Еще с минуту посокрушавшись над судьбой, встал и поплелся в свою комнату. Полотенце нашел там, где и было обещано. В шкафу. Целая простыня, а не полотенце. Щетка тоже была на месте. Я грустно повертел ее в руках. И тут взгляд упал на мое отражение в зеркале. Чуть ли не смешно стало. Ну и вид у меня пришибленный! Лашпэк! Тютя! А ну, плечи шире! Живот втянуть! Улыбка!
Во, уже лучше! А теперь: бегом под душ!
В первую очередь почистил зубы над умывальником. Щетина отрасти не успела, да и плевать на то, что есть она или нет. Так что бритье — процесс необязательный. Кабинка душа напоминала небольшую комнатку. Возле стены деревянная скамейка для удобства. А какой сильный напор воды ринулся сверху из крупных дырочек душа! Вот это — настоящий массаж! Когда горячие иглы впились в мое тело, то я чуть не закричал от удовольствия и уколов одновременно. Рыча от восторга, я подставлял под упругие струи разные части тела, постепенно укутываясь паром с головы до ног. Шум от бегущей воды и моего фырканья создавался порядочный.
Поэтому я вначале не поверил своему слуху. Но дверь кабинки явно отъехала в сторону. И я замер, прислушиваясь. В тот же момент моих лопаток коснулись чьи-то руки. А еще через секунду женский голосок проворковал:
— Могу потереть спинку усталому путнику… — мое дыхание сперло, и я застыл от узнавания: «Палома!!!» Ее ручка тем временем прошлась по позвоночнику вниз, а вторая коснулась моего живота. Я вздрогнул. Несмотря на окаменевшее состояние. Вернее содрогнулся. Как скала от землетрясения. И очень медленно стал поворачивать голову на непослушной шее. Ладонь с живота переместилась ниже и встретилась с другой окаменелостью. Которой еще три секунды назад там не было. Другая ладошка поспешила на встречу с первой, а спиной я почувствовал чуть ли не царапающий укол возбужденных и торчащих сосков. Моя голова наконец-то совершила нужный поворот, и мои глаза встретились с глазами Паломы. В них горел вулкан! Мои губы сами притянулись к ее зовущим губам. И в мой рот вонзился раскаленный солнечный протуберанец.
Сколько времени прошло в страстных и безумных ласках? Не помню… Не знаю… Да и не хочу знать! Все совершалось без слов! Прекрасно и неповторимо! Словно в последний раз в жизни. Да! После такого можно умирать! Смело! Ну, по крайней мере, не жалко будет прожитой жизни. Не бесцельно, значит, она прошла!
Следующие слова были произнесены при выходе из душевой:
— Ложись! Я скоро буду! — Палома пылко подставила губы. Тут же оторвалась и вытолкала меня в коридор.
Я плохо соображал. Меня мотало необычайной легкостью и опустошением. В голове было просторно и светло. Мыслей — никаких! Только на всем теле воспоминания от ее прикосновений. Да от колючих струй воды.
Ноги подгибались. Руки дрожали. Но я нашел силы, чтобы войти в свою комнату. Войти и замереть. Вернее: вторично окаменеть. И ниже живота тоже. Ибо в моей кровати лежала Кармен. Обнаженная. Неземная. Божественная. И на губах ее играла манящая, поощрительная улыбка.
Никогда не мог подумать, что после любви в душевой мое тело будет на что-то способно еще. Оно меня удивило! Словно и не мое! Словно я месяц, а то и больше не был с женщиной. И с какой женщиной!!!
Что мы только не вытворяли! Слова бессильны отразить накал чувств, пыла и наслаждения. Мне припомнилось, как внизу Кармен упоминала о наличии у нее тормозов по поводу алкоголя. Так вот! В сексе у нее тормозов не было! Как в трековом велосипеде! Только вперед! Только быстрей! А если останавливаться, то только по длительной инерции.
Входя в свою комнату, я думал о недаром прожитой жизни. После слияния с Кармен я изменил свое мнение. Вот теперь, да! Теперь можно сказать, что познал в жизни все! Самое лучшее и великое! Самое сладостное и волнующее! Самое прекрасное и неповторимое!
И так я ошибался до той минуты, когда в мою комнату вошла Палома. Она восторженно расширила свои прекрасные глаза и воскликнула:
— Как у вас здесь тепло! — и в следующий миг уже три тела сплелись на доставшейся мне кровати.
Умирают ли мужчины от ласки? Уверен, что да! Теперь уверен. А мог ли умереть я? Вполне! Мне кажется, я даже уже был на пороге другой вечности. И такая мне открылась благодать! И такие немыслимые вершины счастья мне довелось увидеть и почувствовать! Оставалось сделать только маленький шажок. И все!
Почему я его не сделал! Скорее всего, мне не дали. Не дали это сделать Кармен и Палома. Видимо, поняли по моим остекленевшим зрачкам и холодеющим, непослушным конечностям, что я ухожу от них. Ухожу со счастливой улыбкой человека, познавшего счастье.
И они меня остановили. Вернее, просто замерли. Замерли, прижавшись ко мне и согревая мою застывающую кровь своим спокойным и ровным дыханием. Замерли, своим спящим видом призывая на свою защиту. Взывая о вечности бытия и постоянстве ощущений. Моля о прощении за познание такого же счастья и удовольствия.
И я не сделал последний шажок. Оглянулся на них, умиротворенный. Засмотрелся. И заснул. Почти мертвым сном.
Проснулся от солнца, бившего мне прямо в лицо. Ослепленный его лучами, рывком сел на кровати. Осмотрелся. Никого! Совсем! Только вмятины на подушках. Значит? Значит, это был не сон! Не мираж! Не пьяный кошмар уставшего путника.
Оделся я со скоростью спецназовца. С еще большей скоростью скатился по лестнице и, словно рыцарь на коне без узды, вломился в столовую. Для того, чтобы остановиться на большой скорости, пришлось руками упереться в стойку бара.
И тут же шумно вздохнул с облегчением. Возле меня сидела Кармен и правой рукой держала маленькую чашечку с кофе. Испуг на ее лице испарился и сменился понимающей улыбкой. Левой рукой она провела по моей щеке:
— Выспался и уже спешишь уехать?
— Да нет! — я перехватил ее руку и поцеловал. — Просто ужаснулся от мысли, что вы мне приснились… Хотя тело говорит о вашей реальности.
— Иногда даже тело поддается влиянию иллюзий! — ее улыбка стала немного отстраненной.
— Только не мое! — горячо возразил я. — Каждой своей клеточкой чувствую и помню о прошедшей ночи. Даже не верится, что столько энергии из меня выплеснулось! — я быстро оглянулся вокруг. — А где Палома?
— Она… — Кармен немного запнулась, — ненадолго отлучилась. Да и устала она жутко. Если бы ты только знал, сколько нам энергии понадобилось для этой ночи!
— Да и мне за себя не стыдно! — я с гордостью приподнял подбородок. — Достиг таких вершин, про которые даже не догадывался, что они существуют.
— Тебе понравилось? — она посмотрела мне прямо в глаза.
— Не то слово! — я продолжал поглаживать ее хрупкую и узкую ладошку. — Вся моя жизнь с сегодняшнего дня кардинально меняется!
— Как именно? — в ее простом вопросе было столько ожидания и надежды, что мне стало даже как-то не по себе.
— В сторону оседлого образа жизни! — мои фантазии, еще даже полностью не принявшие окончательную завершенность, уже пьянили мое сознание. — Ты не представляешь, как это будет здорово! Предлагаю вам поехать со мной! Даже не предлагаю, а прошу! Вернее, требую! Более обстоятельные планы я бы хотел изложить уже в присутствии вас обеих. Но к тому времени, как я возвращусь, ваши вещи уже должны быть собраны и…
— Так ты уезжаешь! — воскликнула Кармен, оборвав меня на полуслове. И тут же сникла, чуть ли не уменьшилась вдвое. И постаралась выдернуть руку из моих пальцев. Чуть ли не с конвульсиями.
— Но я же вернусь! — как можно более убедительно воскликнул и я. — Мне только надо завершить одно важное дело! Это всего несколько часов! А точнее час туда и час обратно. Двадцать минут на месте и десять минут на ориентировку на местности. Еще полчаса набрасываем на всякие неожиданности в дороге. Три часа! Как максимум! И я появляюсь на ваши прекрасные очи!
Кармен слушала меня с явным недоверием, и губы ее были плотно сжаты.
— Я ведь человек слова! И если дал, то всегда выполняю! Мне обязательно надо проехать эти сто восемнадцать километров и завершить начатое давно дело. После этого я совершенно свободен во времени. И волен распоряжаться собой, как мне заблагорассудится! И если я что-то вознамерился совершить, то сделаю это! Пусть даже весь мир рухнет!
— Весь мир не надо… — Кармен подняла на меня глаза, и в них загорелся огонек надежды. — Слишком много шума будет…
— Вот и прекрасно! — я поцеловал ее в щеку. — Давай, показывай, где у вас канистры с дизтопливом!
— А завтракать! — девушка вскочила и хотела броситься за стойку бара. Но я резко схватил ее, сдержал силой и привлек к себе:
— Даже не хочу тратить на это время! Предлагаю лучше вместе пообедать! Договорились?
— Договорились…
Я попытался ее поцеловать в губы, но она с неожиданной силой уперлась мне в грудь руками:
— Только после обеда!
— Договорились! — повторился я, рассмеялся и потянул ее за руку к выходу.
Утро было просто чудесным. Солнечным, в меру прохладным, чарующим и безветренным. Но я совсем не обращал никакого внимания на окружающие меня красоты. Проворно вытащил из подвала канистру, перелил солярку в бак с помощью найденной возле колонок лейки и тут же завел мотор. Проверяя — все ли в порядке. Идеально!
Вернулся к стоящей у порога Кармен. Крепко обнял и осыпал горячими поцелуями ее шею и лицо. Затем отстранился и поднял свою руку с наручными часами. Демонстрируя время:
— Сейчас без нескольких минут десять! Ровно в час я буду иметь честь свидеться с вами снова! Попрошу не отлучаться!
— А если ты не вернешься?! — в глазах у нее стояли слезы.
— Еще ни разу в жизни я не нарушил данного мною слова! — кажется, я сказал это со всей необходимой уверенностью и достаточной твердостью.
— А если с тобой что-то случится? Так трудно находиться в неведении!
— Тогда я оставлю о себе постоянное напоминание, — придумал я. — Что-нибудь важное, без чего и мне будет неуютно.
Тут же стал себя хлопать по карманам, на ходу соображая, что может быть ценного у меня и в моей машине. Ничего, кроме мобильного телефона, в руки не попалось. Я растерянно покрутил его в руках, а девушка неожиданно сказала:
— Оставь телефон!
— Но ведь от него здесь никакого толку?
— Но он будет напоминать о тебе! И ты быстрей вернешься!
— Но если он мне понадобится…
— Имеешь нечто более ценное? — требовательно спросила Кармен.
— Вряд ли, — растерялся я.
— Или сомневаешься в своем слове? — она смотрела на меня так, что мне стало жарко. Но взгляда я не отвел:
— Не сомневаюсь! Буду через три часа! — вложил телефон в протянутую ладошку и повернулся к своей машине. И уже взялся за ручку двери, как на мое плечо легла ее рука. Я замер, а она прильнула к моей спине, и горячее дыхание обожгло мне шею и ухо. Кармен зашептала со страстью:
— Возвращайся! Обязательно возвращайся! Мы тебя умоляем! Если ты не вернешься, нас не станет! Мы исчезнем навсегда! Для нас не будет будущего! Только прошлое! Из которого не виден свет, не слышны звуки и не приходит любовь! Прошлое, из которого нельзя вернуться в жизнь!
Я не стал оборачиваться. Сел в машину, пристегнул ремень безопасности и с места стал набирать скорость. Выскочив на площадку возле дороги, притормозил. Мотель виден был, как на ладони. Неповторимый вид! Как можно покидать такое уникальное место?! Я присмотрелся. В окне второго этажа стояли две женские фигурки. Худенькая и чуть полноватая. Они махали мне руками. Значит, Палома просто спала?! Или не хотела быть при расставании? Скоро я это выясню!
Я взмахнул высоко поднятой из окна рукой. А вторая сыграла незатейливую мелодию на клаксоне. Звуки взметнулись между гор и вернулись ко мне, умноженные эхом. И тут же нога вдавила педаль акселератора до упора.
Я ехал очень быстро. Но и очень аккуратно. Мне нельзя было рисковать. Я теперь не принадлежал только самому себе. Старался ехать со всей уверенностью и вниманием. И все время в моей голове крутились слова, сказанные Кармен перед нашим расставанием. Как много можно было найти в них смысла! Порой, такого простого и приятного. Порой, такого непонятного и странного. Меня, то радовало их желание меня видеть, то пугало напоминание о неясном прошлом. Раскладывая каждое слово в каждой фразе, я старался не думать о плохом и пытался найти только хорошее и приятное. Только то, что ждет нас в будущем.
Фантазировать я умел. Хоть всю жизнь придерживался только существующих реальностей. Они всегда руководили моими действиями. А помечтать? Слишком мало времени выдавалось для этого в моей суматошной жизни. И очень редко позволял себе предаваться волнующим мечтаниям. К чему? Вначале надо ведь устроиться в этом сложном и не всегда приветливом мире.
Все большее расстояние остается позади. Скалы мелькают за окнами, сливаясь в серую единую массу. На крутых поворотах неприятно повизгивают шины. Надо бы проверить развал и схождение. Но это — потом.
Дорога вывела в широкую долину. Горы расступились в стороны. Все больше пересечений и перекрестков. Даже стали появляться встречные автомобили. Дорога заметно расширилась, перешла в автомагистраль. А вот и городок, в котором собирался ночевать. Если бы доехал… Ну и прекрасно, что не доехал!
Заправка! Возле самой трассы. И не надо куда-то съезжать дальше. Принимаю вправо. Залить бак до полного! Сколько я потратил? Три минуты! Но зато больше останавливаться не придется до самой цели. Снова полный газ! И моя цель остается сзади все дальше и дальше. Нет, скорее все ближе и ближе!
По магистрали мчусь, явно превышая скорость. Но не настолько, чтобы слишком выделяться от редкого попутного транспорта. Четкий расчет, четкий график движения. В минуту надо делать два километра. В среднем. Пока укладываюсь. Думаю, и дальше проблем не предвидится. Хотя на хороших участках пытаюсь создать хоть небольшой, но запас во времени. Стрелка переходит тогда отметку сто пятьдесят километров в час. Нормально! Моя машина в отличном состоянии. Может выжать еще больше. Не должна подвести! А вот датчик подвел! Как же его так заклинило? Хотя… Чего только не случается с транспортом!
Я уложился в час и десять минут. Отлично! Останавливаюсь, достаю карту города. Та же отцовская школа: лучше возить с собой больше карт, чем останавливаться у каждого киоска или прохожего и выспрашивать искомую улицу. Ага, вот и она! Далековато, покрутиться придется! Быстро считаю все повороты и проезды. Стараюсь запомнить их количество и последовательность. Вроде получилось. Вперед! Раскрытая карта рядом. Останавливаясь на светофорах, кидаю на нее взгляд, убеждаясь в правильности маршрута.
А вот и искомый дом. Вдавливаю кнопку звонка, а сам слежу за секундной стрелкой. Я успею вполне спокойно вернуться в мотель даже раньше обещанного срока!
Раздается женский голос. Сжато объясняю цель своего визита. В ответ слышу извинения и заверения, что нужный мне человек будет через десять минут. На какое-то время лишаюсь дара речи. Лишь с тупой ненавистью смотрю на домофон. Еле сдерживая себя от желания раскрошить его на мелкие кусочки. Затем концентрируюсь. Беру себя в руки. Жестким голосом сообщаю о чрезвычайной срочности. И крайней нехватке времени. Женский голос меня успокаивает. Ее муж на пути к дому. Она уже перезванивает ему по мобильному телефону. Задержек не предвидится.
Это у них не предвидится! А у меня? Явная задержка! Да еще какая! Я с тоской смотрю на часы: запас времени тает буквально на глазах. Чтобы сдержать себя и дать выход кипящему во мне раздражению, быстрыми шагами хожу туда и обратно возле своей машины. Сорок шагов в одну сторону. Сорок в другую. Пытаюсь сосредоточить все внимание только на этом. Так легче ждать. И не смотреть постоянно на безумно быстро двигающуюся минутную стрелку. Уже не говоря о секундной! Никогда не представлял себе, что время может лететь так стремительно.
Нужного человека я мысленно обзывал всякими нехорошими словами. С каждой промелькнувшей минутой слова становились вульгарнее и грубее. После десятой минуты эпитеты и выражения стали вырываться вслух. Какой-то частью сознания я даже удивился наличию подобных слов в моем подсознательном лексиконе. Откуда память их доставала? О том, что человек ни в чем не виноват, не напоминала даже маленькая часть моего сознания.
Поэтому мой взгляд стал волчьим. На четырнадцатой минуте нужный мне человек появился. И чуть не бросился от меня бежать. Осознав свою совсем нескрываемую ненависть, я двумя ладонями жестко потер все лицо. Срывая с себя маску злобы и обеспокоенности. Быстро объяснил свою невероятную поспешность. После этого у нас ушло пять минут непосредственно на дело. Хотя раньше я так никогда не делал. Всегда пытался оставить о себе хорошее мнение. Но сейчас плевать!
Даже не попрощавшись, запрыгиваю в машину. Времени лишнего нет! И тут же новая неприятность! Движение из города гораздо интенсивнее. Чуть ли не пробки! Стараюсь использовать все свои навыки и пронырливость. Оттираю другие машины. Вклиниваюсь в другой ряд перед самым капотом других участников движения. Проскакиваю перекрестки уже явно на красный свет. Но три минуты потерял! А то и четыре! Вырвался из города с одной мыслью: на трассе наверстаю!
Как бы не так! И откуда только взялись эти длинные и громоздкие трейлеры? Да еще в таком количестве?! Вдобавок небольшое столкновение двух легковушек. Они сразу перекрыли все движение в попутном направлении. Хорошо, что я это увидел! Всего сорок метров до них было. Резко успел принять в правый ряд. Осмотрелся для подстраховки. Но полиции не наблюдалось. И на обочину! И по ней! До места ДТП. Объехал их, лишь чуть снизив скорость. Водители только вышли из машин и, переругиваясь, стали осматривать полученные повреждения. Они еще так полчаса возиться будут! А я уже проскочил! От радости я заорал какой-то марш. Дорога свободна! Только вперед!
Солнце спряталось за тучами. Хорошо. Не будет слепить и мешать движению. Теперь все внимание на скорость. Приходится наверстывать упущенное время. Методично наматываю километр за километром.
Хорошо, что сделал свои дела. Теперь я свободен. Больше меня ничего не связывает. И никому ничем не обязан. Независим. Могу работать, а могу и отдохнуть. Хотя накоплений не так уж много. Как для полного ухода от дел. Но и немало! Можно остановиться, расслабиться. Обдумать жизнь и попытаться найти нечто спокойнее. А то как метеор гоняю по дорогам. А зачем? Ведь сколько красивых мест проехал, а порой даже остановиться некогда было! Куда я несусь? Не сейчас, а в смысле по жизни? Сейчас-то я знаю цель своего полета! Она мне ясна до глубины души! До прерывистого дыхания и почти полной остановки сердца.
Шестидесятый километр остался позади. Иду впритык к нужному времени, минуту или две проигрываю дороге. Но зато уже сколько наверстал! И есть шансы улучшить время на предстоящем участке пути.
Что-то слишком потемнело. Вечер, что ли? А, это небо совсем мрачным стало. Тучи еще ниже нависли. И цвет у них неприятный, щемящий душу. Темно-сине-серо-черный! Но меня это касается мало. У природы своя жизнь! А у меня своя! Каждому свое. Кому чернеть или светиться. Кому рваться вперед и сгорать от нетерпения.
Вот и знакомый городок. Где я заправлял полный бак. Надо быть осторожней: можно нарваться на патрульную машину. Хотя откуда ей взяться в такой глуши. Нарушаю все правила и лимиты скорости. Городок позади. Чуть ухмыляюсь, представляя, что меня задержали. Вот бы растянули волынку! Но не задержали, все нормально.
Наказание, правда, последовало. Но не от полиции. С неба. Тучи разверзлись и сыпанули мелким дождиком. Противным, мглистым. Стал опускаться туман. При въезде в горы он вообще коснулся некоторых участков дороги. Проклиная непогоду, включил ближний свет. Ехать стало трудно. Даже небезопасно. Но я сжал зубы. Вцепился в руль. И не снижал обороты двигателя. Только рычал на особо опасных поворотах. Не от страха, его не было. От злости! От бессилия! От почти проигранного соревнования со временем! Почти… Вот именно: почти! Я не проиграл! Я вырывал у дороги секунду за секундой! Молился на каждый проносящийся километровый указатель. Даже считал столбики, отмеряющие по сто метров.
Сотый километр! Сто десятый! Сто пятнадцатый!.. Шестнадцатый!.. Семнадцатый! Сто, триста, семьсот метров! Еще двести осталось! Сто!
И вот тут я увидел что-то опасное впереди. В дождливом тумане появились вращающиеся лампы сигнального света. Что-то случилось на дороге! Авария? И как раз на площадке, от которой дорога вела к мотелю!
Неважно! Главное — успел! До обещанного мною времени оставалось целых четыре минуты! Гип-гип-ура!
По тормозам! Съезжаю на площадку. Собираюсь поворачивать на дорогу. Но! Она перекрыта! Именно там стоит полицейский автомобиль с включенными сигнальными огнями. Мало того! Поперек дороги натянута ограничительная лента. Красно-белая. Проход запрещен!
Останавливаюсь перед ней и выскакиваю из машины. Мне навстречу выходят трое полицейских. И самый огромный среди них предупреждающе поднимает руку вверх. Мое сердце тревожно колотится в груди. Дыхание почему-то сперло. И затекшие ноги, после длительного сидения за рулем, плохо слушаются. Поэтому я подпрыгиваю на месте. Пытаюсь им вернуть нормальное кровообращение. Вопросы вертятся в голове черным водоворотом. Но ни один не может вырваться через мои пересохшие уста.
— Куда это вы так спешите, молодой человек? — громкий голос здоровяка заставляет замереть меня на месте.
— Т-туда… — заикаясь, протягиваю руку в сторону мотеля.
— Туда? — в голосе полицейского сквозит нескрываемое удивление. — И зачем вам туда понадобилось?
— Но там же это… заправка… мотель… — с трудом выдавливаю из себя.
— Там?! — здоровяк даже проследил за моим взглядом. Но потом повернулся ко мне с пониманием: — Там когда-то давно была заправка. И мотель тоже. Но они уже давно не работали. А сегодня обвал снес и старый дом, где когда-то был мотель, и…
Но я его уже не слушал. Что-то взорвалось у меня внутри. И мое тело бросилось вперед! Оттолкнув здоровяка, как пушинку, я изо всех сил понесся к мотелю. Как молния! Лишь пригнулся под нависающую ленту ограждения. Лишь с моих уст сорвался отчаянный выкрик:
— Но там же люди!!!
Сзади раздались ругань и приказы остановиться, но я на них даже не среагировал. Сто метров я пронесся с мировым рекордом! Наверняка! И тут же замер. Словно каменное изваяние. Наверное, и дышать перестал. Только в недоумении пялился на представшую передо мной картину.
Мотеля не было! От него осталась лишь передняя стена! Да и то, только две трети нижней части. От чердачной стены остались лишь неровные кирпичные изломы. Но вывеска осталась. Старая, с полностью искрошившимся стеклом. Пыльная и покосившаяся.
Входная дверь отсутствовала. За ней виднелось около метра коридора и потрескавшиеся плитки на полу. Дальше взгляд проваливался в пропасть.
Три страшные вещи: остаток стены, проем на месте двери и пропасть!
Но не это больше всего меня поразило! Нет! Поразила меня трава, в изобилии растущая на пороге! И даже пробивающаяся между плиток пола в остатке коридора. Откуда она здесь? Ведь ночью и утром ее не было! Не могла она вырасти за несколько часов! Не могла!
Одурманенное непониманием сознание пыталось разгадать эту непосильную загадку. Словно сквозь толстые стены до меня донеслось натужное сопение и взволнованные окрики:
— Парень! Да ты совсем спятил? Тебе ведь сказали, что здесь обвал произошел! Может и это место в пропасть отвалиться! Куда ж тебя несет!?
Перед тем, как меня весьма бесцеремонно и грубо схватили под руки и поволокли в сторону машин, я успел сфокусировать взгляд еще на одной вещи. Фонарь! Он еле держался на стене над входом. Без лампочки! И все стекла выбиты. И ржавый, ржавый… До невероятности! Словно сто лет прошло со времени его последней покраски.
На пару минут я впал в состояние бездумной прострации. Вернулся в действительность от деликатных похлопываний по спине и сыпавшихся с трех сторон вопросов. Суть вопросов сводилась к следующему:
— У тебя все в порядке с мозгами?!
— Не знаю… — я обвел глазами незнакомые мне лица и вновь попытался задать вопрос: — А что с людьми, которые там жили?
— Откуда нам знать! — ответил один из полицейских. — Все выехали оттуда еще пятнадцать лет назад. Когда скала, держащая дом, дала первую трещину. С тех пор это место заброшено, никто там не жил. И дом таки рухнул. Именно сегодня. На другой стороне урочища есть ферма. Услышали три часа назад жуткий грохот. Вот и позвонили. А мы и подъехали. Мало ли что. К тому же ограждения кто-то разобрал…
— Какие заграждения? — спросил я.
— Здесь стояли железные ограждения, перекрывающие дорогу к мотелю. И надписи оповещали об опасности. А какой-то дурак разобрал это все и швырнул в пропасть. Жаль, не знаем, кто и когда это сделал.
— Ночью и утром заграждений не было… — вырвалось у меня. Полицейские переглянулись, и здоровяк спросил с подозрением:
— А что ты делал здесь ночью?
— Как что? Ехал, соляра кончилась, заехал на заправку. И переночевал в мотеле…
— В каком мотеле?
— В этом… — я указал рукой в туман. А сам опять прокручивал в памяти картину запустения и разрухи, которую я там увидел. И чувствовал свою все большую растерянность. И бессилие. Которые все больше переходили в явное сумасшествие. И добавил невпопад: — Там даже бар работал… И душ…
— Там? Бар работал? А-а! — понимающе протянул здоровяк, переглядываясь со своими товарищами. — С кем не бывает! Но ездить в нетрезвом состоянии за рулем, мягко говоря, не рекомендуется!
— Да я и выпил-то граммов сто пятьдесят! — заспорил я. — И потом хорошо и долго спал! За свое состояние могу смело поручиться!
— Конечно! Ручаться может каждый. Но наше дело проверить! — ненавязчиво меня стали подталкивать в сторону полицейского автомобиля. — Процедура недолгая и совершенно безобидная. Ты дуешь в эту трубочку! Мы смотрим и все видим! И расходимся по своим делам. Если только все нормально. Вот, пожалуйста, подуй!
Мне были безразличны их подозрения на мое нетрезвое состояние. Меня волновали более важные вопросы. Поэтому дунул изо всей силы. Быстрей бы от меня отстали! Индикатор показал мою полную и неоспоримую трезвость. Тогда все тот же здоровяк внимательно рассмотрел мои зрачки, подсвечивая себе фонарем.
— Со зрением у меня тоже все нормально! — не выдержал я.
— Наркотики давно употреблял? — вопрос был задан резко и с напором.
— Ни разу в жизни даже не пробовал! — так же резко и твердо ответил я. — А вот таблетки пить придется! Из-за этих дождя и сырости! И того, что вы меня под ними держите!
Полицейские немного смутились. Даже поежились под своими непромокаемыми накидками. Но все же один из них возразил:
— Это не мы тебя держим! Это ты врываешься в аварийную зону! Нарушаешь запреты! И еще ахинею несешь о ночевке в давно заброшенном отеле! Если с мозгами не в порядке, обращайся к психиатру! Даже можем направить туда в принудительном порядке! Может, тебе и права не дозволительны?! Такую околесицу городишь! Может, ты от бессонницы что-то перепутал?!
Его голос повышался с каждым словом, и под конец монолога он уже чуть ли не кричал на меня. Понимая бесполезность дальнейшего пререкания, я сник и тихим голосом ответил:
— Скорей всего… действительно перепутал…
И побрел к своей машине. Никто меня не остановил. Даже не окликнул.
Вокруг был густой туман. А в моей голове еще более густой. Туман непонимания. Страха, безысходности. И разочарования. Страшного, всепоглощающего разочарования.
Завел мотор. Тронулся. Машинально включил фары. Проехал площадку и выехал на дорогу. Через несколько десятков метров туман стал резко рассеиваться. Но не в моей голове! Там по-прежнему было темно и мрачно. Через сто метров дождь усилился, пытаясь смыть серость и тени. Может, ему это удалось, так как посветлело еще больше. А еще через сто метров сквозь тучи неожиданно пробился луч солнца. И ослепил меня. Мешали видеть слезы, а тут еще и солнце. Сквозь пелену дождя. Дождя и слез!
Слезы?! Я только теперь почувствовал их горячие дорожки на своих щеках. Дышать было трудно. Почти невозможно. Куда я еду? Зачем? К кому мне теперь стремиться? Как существовать дальше?
Косые нити дождя с яростью хлещут по ветровому стеклу. Они мешают видеть. И они, и солнце, и слезы. Особенно последние. Я с трудом управляю машиной. Еду со скоростью черепахи. С трудом различая проплывающие по бокам, нависшие над дорогой скалы. Тоска! Одиночество! Вечное, проклятое одиночество!
Господи! Кого это занесло в эти места?! Кто может голосовать на обочине?! В такую погоду?! Под таким дождем?! И два больших зонта! И две большие сумки у ног!
Слезы мешают мне особенно! Но я могу разглядеть две женские фигурки, яростно машущие мне руками: стройную и чуть полноватую…

Да здравствует капотралус!

Выпрыгнув из подпространства, корабль Хеба оказался на расстоянии орудийного залпа от своего врага. Времени на раздумья не было. Лишь в памяти зафиксировался облик гигантской тарелки голубоватой планеты, на фоне которой с полицейской шхуны Пилпа вспыхнули беззвучные цветки выстрелов. Хеб тут же задействовал всю свою артиллерию. Не забыв подключить и все системы защиты. Навстречу вражескому кораблю понеслись ракеты и снаряды, лазерные орудия зачастили вспышками поражающей энергии, маневренные торпеды соскочили со своих направляющих и ринулись на перехват всего, что неслось со стороны противника. Через несколько мгновений они столкнулись на половине расстояния между космолетами и расцвели букетом белых вспышек. Хеб с удовлетворением отметил, что более половины его ракет прорвалось сквозь заградительный огонь и вот-вот разнесут корабль ненавистного рейнджера на атомы. Погоня, продолжавшаяся в космосе не одну неделю, близилась к своей развязке. Но в то же время на экране обзора ясно выделились следы нескольких ракет, несущихся и в сторону Хеба. Он с ужасом осознал, что для его брони и энергощита такое столкновение вряд ли закончится счастливо, и включил программу «Максимальный аварийный режим». В последнюю секунду он успел набросить на голову шлем комбинезона и загерметизировать свою индивидуальную защиту.
Последовавшие затем взрывы были просто ужасны. Никогда еще Хеб не попадал в такое жуткое сотрясение, скорей напоминающее перемалывание корабля в мясорубке. Шпангоуты стонали и выгибались прямо на глазах, броня разлеталась вдребезги, обшивка с противным треском рвалась и деформировалась, не выдерживая прямых попаданий. Приборы стали выходить из строя один за другим. Освещение несколько раз мигнуло и погасло окончательно. Лишь через какое-то время тусклым светом ожило аварийное. Динамики бортового компьютера охрипли от поступающих докладов о неисчислимых повреждениях и поэтапной разгерметизации корабля.
Страх панической волной накрыл Хеба. Ему даже пришла в голову мысль, что в последние минуты жизни должны всплывать в памяти самые важные события. Но этого почему-то не происходило. Глаза застилал красный туман отчаяния и злости. Умирать совсем не хотелось, хотя вся его жизнь прошла в отчаянных переделках и могла оборваться уже не одну сотню раз. Но тогда он был молод и беден, а сейчас он стал одним из богатейших индивидуумов в Галактике. В трюмах корабля находилось самое дорогое вещество вселенского пространства — капотралус. А имеющегося в контейнерах количества вполне хватит для неимоверно роскошного существования всей его семьи на сотни поколений вперед. Как он прекрасно все продумал и организовал! Как все прошло удачно, без сучка и задоринки на первом этапе! Как искусно он избавился от всех своих помощников и компаньонов! Оставалось только добраться до своей секретной базы, о которой не знал никто во Вселенной.
«И надо же было этому проклятому рейнджеру Пилпу сесть мне на хвост и проследить мой путь на самый край Галактики! Как сильно он успел нагадить и испортить такое великое дело. Что с того, что он теперь уничтожен? Хоть месть и состоялась, но она ничто по сравнению с остальными упущенными возможностями. Имея столько капотралуса, можно завладеть несколькими звездными системами и жить как бог! А что теперь?!»
Хеб от безысходности завыл, словно умирающий зверь, и со злостью ударил по пульту корабля. Тут же замахнулся еще для одного удара, более сильного, как вдруг компьютер сообщил:
— Положение корабля стабилизируется, совершаем аварийную посадку на расположенную под нами планету. Расчетное время до соприкосновения с грунтом сто сорок две минуты. Во всех отсеках начинают работать автоматические наладчики и роботы-ремонтники. В ближайшее время будет отреставрирована герметизация капитанской рубки, налажено отопление и освещение. Далее будет организована… — и голос, прерываемый иногда треском помех, продолжил перечень неисправностей, которые будут устранены в ближайшее время. Но Хеб уже не слушал. Он вскочил на ноги и бросился прыгать как сумасшедший от счастья. Даже запел какой-то гимн или кантату. Он вряд ли знал сам что поет, скорей кричал и повизгивал в такт своим несуразным прыжкам. Радость переполняла его неимоверно. Еще бы! Остаться в живых после того, как находился на волосок от гибели. И не просто остаться в живых, а получить реальный шанс стать самым прославленным Властелином в истории!
Дав выход своим эмоциям, Хеб опять вернулся к пульту управления и попытался сориентироваться в пространстве. Но все камеры наружного обозрения оказались полностью уничтожены взрывами, и для их починки необходимо было выйти за борт. В условиях аварийной посадки, да еще в космосе — это являлось более чем безрассудным шагом. Намного проще починку можно произвести на твердом грунте. А в том, что посадка произойдет удачно, сомнений не возникало. Если уж компьютер просчитал ее возможность, то можно было на него положиться.
Поэтому Хеб первым делом стал пробираться по деформированным коридорам в грузовые отсеки. Добравшись туда, он с восторгом обозрел контейнеры с капотралусом и убедился в их целостности и сохранности. Хоть многие емкости и сорвало с креплений во время прямых попаданий, и они загромождали проходы отсеков, валяясь как попало, это было уже не существенно. После посадки все вновь разложится по своим местам.
Хеб успел вернуться в рубку перед самым началом экстренного торможения. Пристегнувшись в кресле, он стойко перенес неимоверные перегрузки, совершенно не слушая продолжающиеся доклады компьютера. Самые оптимистические мысли приходили ему в голову, согревая своей сладостью и помогая преодолеть трудности.
«Спасен! И не просто спасен, а остался самым богатым человеком во Вселенной! Вот теперь я заживу! Теперь я напомню о себе всяким титулованным хамам и высокомерным выскочкам! Да так напомню, что другие вздрагивать будут при моем имени! Главное сейчас осмотреться после посадки. Затем отладить внешний обзор, сориентироваться, куда дальше лететь, и все! Начинаю новую жизнь! А кстати, интересно, есть на этой планете нечто достойное моего внимания? Если здесь есть дикари или первобытные племена, то неплохо бы объявить себя богом и зафиксировать свои права на владение их системой. Лишние подданные мне не помешают! С моим вооружением я их буду строить, как мне заблагорассудится. А если воспротивятся, то живо переполовиню их количество! Ведь богу можно все! Самое главное, что ни один контейнер с капотралусом не лопнул. И вещество не попало в атмосферу. Как ни велика планета, для всего ее населения хватит даже четверти одной-единственной емкости. И не важно, какие формы они имеют и какие размеры тела ограничивают их скудные мозги. Дикари бы вдыхали распыленный в атмосфере капотралус и через одно, два поколения совершили бы небывалый подъем в своем развитии. Ведь даже животные умнеют при вдыхании этих испарений. Тогда ими уже не покомандуешь. Даже не подступишься. Но этого не случилось, мнимая свобода моим подданным не грозит. Зато мои прямые потомки все станут богами! Все до единого! А я стану богом самым первым! Самым великим!»
Дюзы издали последнее напряженное рычание, и звездолет замер. Затем стал понемногу клониться в сторону и как бы сползать. Но вот и это движение прекратилось. Тот час раздался голос из динамиков:
— Посадка произведена успешно. Наличествует небольшое сползание грунта, состоящего из крупных кристаллических образований. Для последующего за восстановительными работами старта это не будет помехой. Берутся забортные пробы для полного анализа окружающего пространства. Сила тяжести в два с половиной раза больше нормативного. Шлюзовая камера с большими повреждениями, но открыть ее удалось. Снаружи уже самомонтируется робот-вездепроходец. Через две минуты он будет готов для транспортировки и наружных работ. По предварительным расчетам старт и дальнейшее перемещение в космосе возможны через четыреста тридцать пять минут.
Владелец корабля и будущий бог не стал слушать дальнейшие сообщения, а направился к выходу. Сила тяжести была выше обычной, но Хеб себя прекрасно чувствовал и при пятикратной тяжести. «Ведь это даже здорово, что есть еще столько времени. Можно прекрасно осмотреться, произвести разведку окружающей местности и решить участь этой планеты». На ходу он проверил исправность универсального переговорного устройства. Прибор позволял понимать речь любого разумного существа, в каких бы звуках та ни выражалась. Хоть сразу наткнуться на разумную жизнь было бы настоящей удачей, но Хеб не исключал этого. Раз уж ему стало везти, то удача будет преследовать его и дальше. До конца жизни.
За покореженным люком шлюза виднелся склон холма, состоящего из огромных кристаллических глыб почти одинакового размера. Они были желтоватого цвета и немного просвечивались. Хеб не стал спускаться на грунт, а дал команду подойти к шлюзу роботу-вездепроходцу. Тот находился рядом и, сделав всего пару шагов своими десятью многоступенчатыми ногами, подставил капсулу вплотную к люку. Подобные роботы считались самыми удобными и незаменимыми. Скупиться на приобретение такого помощника всегда было очень неразумно. И владелец корабля это понимал и никогда не скаредничал. Усевшись в кресло, он тронул рычаги управления, и вездепроходец плавно понесся по склону наверх. И сразу глазам Хеба открылась впечатляющая картина. Прямо перед ним весь горизонт закрывала огромная и высокая стена. Она уходила вправо и влево и там перпендикулярно смыкалась с двумя другими стенами. А те, в свою очередь, далеко сзади упирались в еще одну стену. То есть это был огромный квадрат. И квадрат явно рукотворный! Хеб прямо-таки затрясся от возбуждения и, не раздумывая, погнал робота к ближайшей стене. Ведь тому совсем не составит труда взобраться наверх. А уж оттуда можно отлично осмотреться!
Неожиданно свет сверху померк. Подняв голову, Хеб с ужасом увидел опускающуюся на него гигантскую летающую платформу. Она стремительно упала вниз и с хрустом вдавила вездепроходец в кристаллические глыбы. И все замерло.
Почти сразу же по стенкам сверхпрочной капсулы зазмеились трещины. Хоть и было темно, но явно ощущалось неимоверное давление. К тому же платформа не замерла, а продолжала ерзать и вздрагивать. Хеб попытался втянуть длинные ноги робота, и ему удалось их убрать. Но не все. Три так и остались не сложенными. Видимо, их поломало основательно.
«Что же дальше?! Кто это? Неужели у них такие сложные технологии, что они поднимают в воздух невесть что, а потом небрежно переставляют на иное место?!» Хеб в отчаянии пытался наладить связь с кораблем. Но в ту же секунду что-то загрохотало, и универсальный переводчик ожил:
— Ух, ты! Какой огромный молоток! Где взял?
— На балконе, под тумбочкой валялся.
— И зачем он тебе?
— Разбиваю все, что хочу! Стекло, машинки, солдатиков, даже камни.
— А железо? Смотри, здесь какая-то штуковина. Вроде из железа. Сможешь?
— Запросто!
В тот же момент Хеб услышал в наушниках голос корабельного компьютера:
— Необъяснимое перемещение корабля в пространстве, несогласованное с командиром. Какие будут ваши указания?
И только Хеб собрался спросить, кто же перемещает корабль, как раздался еще больший грохот. Словно выстрелили несколько тяжелых орудий. В наушниках послышался жуткий треск, и сквозь него прорвалось лишь три слова:
— …полная деформация! Вышли…
Залпы тяжелых орудий повторились еще несколько раз. В наушниках пропало даже шипение. Зато вновь ожил переводчик:
— Эй, чего это вы тут делаете в нашей песочнице? А ну кыш отсюда! Мелюзга зеленая! Совсем уже покурить негде!
В тот же момент гигантская платформа резко взлетела в воздух, и Хеб увидел свет через потрескавшееся покрытие капсулы. Какие-то огромные тени мелькали вокруг робота-вездепроходца, но трудно было понять, от кого они исходили. А универсальный переводчик продолжал вещать:
— Глянь, пацеки опять что-то раскурочили.
— Ага! Молотком какой-то прибор сплющили.
— Ого! Как удивительно пахнет! Волнующе…
«Капотралус!!! — в ужасе закричал Хеб. — Что-то случилось с контейнерами!»
— Действительно, приятный запах! Чуть ли не волшебный. Не то что наши вонючие сигареты. И чего мы этот никотин мерзкий вдыхаем?
— Правильно! Бросаем курить немедленно! Нам уже по двенадцать лет, а ведем себя как недоумки.
— И давай в школу поспешим, можем на математику опоздать.
— Точно… Математика — вещь полезная… О! Эврика! То решение теоремы, что учитель нам вчера показывал, — это же настоящий анахронизм! Ведь гораздо проще решение будет выглядеть так!
— Не пиши на весу. Давай лучше присядем на бортик песочницы.
Хеб, пытающийся поднять робота на уцелевшие ноги, опять успел заметить лишь глобальное затемнение и еще более огромную платформу, опустившуюся на его капсулу. Только теперь бронированная защита уже не выдержала и сплющилась, рассыпаясь полностью. Последнее, о чем успел подумать Хеб перед смертью, было:
«На эту планету моего капотралуса будет слишком много! Невероятно много…»

Раз в жизни

Виталий Пролеткин был закоренелым лентяем. Но самым странным парадоксом в его лености было отлынивание от любых дел и работ, которые его не интересовали. Если же что-то его интересовало! О-о-о! Тогда он весь преображался: кипел энергией неуемной, выдавал идеи распрекраснейшие, делал все наибыстрейше и с отменным качеством. Но лишь только интерес угасал, Виталий моментально превращался в медведя-ленивца, и его организм замирал, даже мысли отсутствовали. Лишь изредка мозг усиливал свою деятельность. Да и то только для того, чтобы умудриться избежать новой работы и придумать отговорки поубедительнее.
Как-то, в порыве вдохновения, Пролеткин попытался проанализировать свое поведение, так сказать, дойти до первоисточников, сформировавших его характер. И докопался до истины.
Его первые четкие детские воспоминания были связаны с мытьем полов. Вернее, с двумя вариантами этого обыденного (но не для ребенка) занятия. Первый: это когда мама или бабушка (а чаще общими усилиями) закрывали входную дверь на ключ, ставили ведро у порога, кидали в него тряпку и грозно командовали: «Пока не помоешь полы, гулять не пойдешь!» А гулять маленький Виталик ох как любил! Ведь это жутко интересно! И поэтому со слезами на глазах возил мокрой тряпкой по шершавым доскам, ругаясь про себя непонятными словами, подслушанными у взрослых. И вариант второй: мытье полов у соседей, живших этажом выше. Там была иная схема. Тетя-соседка показывала Виталику из окна пряник — огромный, с завитками, невероятно вкусный и спрашивала: «Хочешь?» Видя в ответ блестящие глаза и утвердительное кивание головой, добавляла: «Но ты мне поможешь убраться в доме?»
И пацан уже мчался по лестнице, хватал тряпку, мыл полы и со счастливой улыбкой ждал торжественного момента вручения вожделенного объекта кулинарного искусства.
Это уже потом, став взрослым, Пролеткин узнал, что муж соседки работал на выпечке этих самых пряников и таскал их домой в немереных количествах.
Но факт остается фактом: именно в детстве у него выработался рефлекс работать только из корыстных соображений. И не каких-либо маленьких, сиюминутных. Нет! Только больших, неадекватных, самых ощутимых и приятно-желанных. Корысть — двигатель прогресса!
Став взрослым и устроившись на работу, Виталий быстро понял: при социализме хорошо трудиться нет смысла. Уравниловка безжалостно резала зарплату. Ну разве еще из-за премий будешь лизать зад парторгам и начальству. А этого он не переваривал. Поэтому нашел золотую середину: и не работал, и на сносное существование хватало. Курсируя по поликлиникам, заигрывая с медсестрами и регулярно получая деньги по больничным листам. Еще бы чуть-чуть, и выбил для себя мнимую инвалидность. Правда, и это ему было делать лень. И часто, особенно по ночам, в его ум приходила одна идея-мечта: как бы ничего не делать вообще, а деньги получать все равно. Увы! Даже когда на него снисходило наивысшее вдохновение, не получалось придумать нечто путное для осуществления этой мечты.
Шло время. «Единая и нерушимая» лопнула, как мыльный пузырь. Больничные листы перестали приносить пользу, фабрики и заводы закрылись, кушать стало нечего. И делать тоже.
Оставалось одно (по крайней мере, так сложилось у нашего героя): ехать работать на капиталистов. И Виталий Пролеткин выехал с родины с тургруппой и возвращаться заведомо не собирался.
А на новом месте, трудоустроившись, Пролеткин с удивлением обнаружил, что чем больше стараешься, тем больше зарабатываешь! И зарабатываешь очень неплохо! За день можно было пополнить свой бюджет на 30–40 евро. Что было адекватно целому месяцу ходьбы по поликлиникам на родине.
И Виталий «закипел», став жить бурно, интенсивно и деятельно. Это очень удивляло тех, кто знал его раньше; привлекало внимание работодателей; притягивало новых друзей. На своей работе он вытворял просто чудеса умения, проворства, усердия и сообразительности. Даже придумал некое новое приспособление, ускоряющее процесс и качество одного из видов работ. Шефу это пришлось по душе. Он тут же заставил Пролеткина запатентовать свою новинку. Как говорится, для успокоения совести. А вдруг кому и пригодится?! И стал недвусмысленно намекать на весьма существенное повышение.
Пролеткина это радовало и воодушевляло. Он стал выкладываться еще больше. Правда, его организм выдерживал с трудом. Хоть и окрепшее за время работы на чужбине, тело по вечерам разламывалось от боли и усталости. Мышцы порой сводило судорогой от непомерных нагрузок, заставляя просыпаться среди ночи и спасаться самомассажем. В эти минуты Виталий проклинал все на свете. Особенно работу. И с особой остротой вспоминал о своей мечте: средства получать, но не вкалывать. Ему думалось: «И не надо много денег! Хотя бы чуть-чуть… Нет! Хотя бы столько же, сколько получаю сейчас! Вот бы я тогда зажил! Вольготно, спокойно. Без этой напряги и метаний, суетной беготни. Красота!»
И хоть мечты не уходили, утро приходило все равно. Отдохнувший Виталий схватывался с кровати и с головой окунался в уже привычный водоворот трудового дня. Разве что был выходной. Или праздник. Их он ждал всегда с нетерпением. Можно было отдохнуть, расслабиться; осушить с друзьями по паре стаканчиков.
И вот наступил Новый год. Вернее, только собирался наступить. Был последний день старого, в который шеф устроил всем выходной. Отоспавшись с утра, пройдясь в обед по магазинам, Пролеткин накрыл стол и стал тщательно одеваться к праздничному ужину. Он ждал в гости нескольких друзей. И, что самое главное, с ними должна была прийти некая красотка, увидев которую однажды, Виталий на день лишился дара речи. Впоследствии оказалось, что это сестра его товарища по работе. Приложив определенные усилия, Пролеткин уговорил этого товарища отметить вместе встречу Нового года. Естественно, при наличии его сестры, так запавшей в душу Виталия. В общем, предстоящая ночь обещала быть веселой, желанной и радостной. А возможно, даже сказочной. И Пролеткин на это надеялся.
Поэтому не сильно-то и удивился, когда, выйдя из своей спальни в новом, элегантном костюме, увидел за столом салона крепко сбитого седобородого дедугана в костюме Деда Мороза. Гость радостно заулыбался и зычным басом прогудел:
— С наступающим!
— Взаимно! — Виталий с удивлением взглянул на закрытую изнутри входную дверь. — Но я вроде никого не заказывал…
— Хо-хо-хо! — засмеялся дедуган. — Меня никто не заказывает! Меня просто все ждут!
— Значит, вы настоящий?
— Естественно, настоящий! — даже обиделся гость и похлопал по рядом стоящему стулу. — Садись! Отметим это дело…. И поговорим… немного…
Затем, совершенно не смущаясь, открыл бутылку «Смирнова», налил водку в два стакана и вилкой поддел из вазочки маринованный огурчик, привезенный недавно земляками с далекой родины. После чего продолжил:
— Чего рот открыл? Никогда меня не видел? Да уж! Не к каждому я прихожу. Но иногда люблю подурачиться! — он зычно рассмеялся и поднял свой стакан. — Навещаю одного, двух в новогоднюю ночь. Ну! За наступающий!
— За него! — согласился Пролеткин, соприкасаясь стаканами в тосте и выпивая водку. Глядя, как старик тоже выпил и стал с аппетитом хрустеть огурчиком, ехидно спросил: — Дед Мороз тоже любитель выпить?
— А как же!? Хе-хе! Ничто человеческое мне не чуждо!
— Понятно! — Виталий внимательно осматривался по сторонам, пытаясь понять: кто и как его разыгрывает. Бросил взгляд на часы: приглашенные должны были явиться с минуты на минуту.
— Опаздывают они, минут на двадцать, — будто прочитал гость его мысли. — В пробку попали за два квартала отсюда.
— Ну конечно! — согласился Пролеткин. — Вы же все знаете!
— Зря улыбаешься… — упрекнул его старикан. — Я действительно все знаю. И мне захотелось выполнить одно твое желание.
— Любое?!
— Нет, конечно! Не любое. А самое заветное, сокровенное и давно желанное.
— Знаю, знаю я эти анекдоты! — засмеялся Виталий. — Про хитрого старика и доверчивого юношу.
— Опошляешь мой приход своим недоверием…
— Ну, тогда один миллион евро, крупными купюрами, в стопке, в том углу. И тут же, чтоб я видел, — выпалил Пролеткин и с сарказмом уставился на гостя. — Что? Слабо?
— Я ведь тебе говорил, — вздохнул седобородый. — Желание самое сокровенное… — он снова разлил водку по стаканам. — А ты хитришь, хочешь большего.
— Ну, и какое же оно, мое сокровенное? — Виталий все с большим вниманием вглядывался в бороду гостя, пытаясь заметить ее бутафорность. И не замечал. В одежду, надеясь найти огрехи в швах или заштопанную дырку. И не находил. — Если ты настоящий, то должен знать: я о нем никогда в жизни никому не рассказывал.
Они подняли свои стаканы, и Дед Мороз медленно проговорил:
— Перестать работать, но продолжать получать свой заработок.
Стакан чуть не выскользнул у Виталия из задрожавших пальцев, а в районе сердца как-то все сжалось и замерло.
— Что? Верно? — засмеялся гость, видя его растерянность. — Ну, тогда за его исполнение! — выпил первым и потянулся за огурчиком.
— Хорошо бы… — неуверенно выдавил из себя Пролеткин, понемногу восстанавливая дыхание. — Только как это все будет выглядеть?
— А очень просто! — тут же откликнулся Дед Мороз и стал объяснять: — Когда пробьет двенадцать ударов, после двенадцати виноградинок съешь еще тринадцатую и громко скажи: «Пусть исполнится». С этого момента каждое первое утро месяца, ровно в 9 часов, на твоем столе будет лежать твоя зарплата — 830 евро (ты ведь столько получил за декабрь?). И эти деньги ты будешь получать до конца жизни, с учетом инфляции, конечно. То есть ты на них всегда сможешь купить столько же товаров и услуг, сколько и сегодня.
— Так просто? — Виталий хмыкнул. — Одну лишнюю виноградинку? И могу не работать? Всегда?
— Да! Ты даже будешь обязан не работать. А если тебя и потянет на это дело… — Дед Мороз сделал паузу, наблюдая, как хозяин квартиры отрицательно мотает головой. — … То тебе за нее не заплатят ни сантима. Больше денег ты не заработаешь, не выиграешь и не найдешь. Тебе не перепадет никакого наследства, никто на тебя не оформит дарственную.
— Зато будет стабильность и не надо ходить на работу! — закончил Виталий за собеседника. Потом заметил, что до сих пор сжимает стакан. Выпил. Скривился: водка нагрелась от руки до противного. И в этот момент раздался звонок от двери.
— Бегу, бегу! — закричал Пролеткин, вскакивая со стула и добавил, обращаясь к Деду Морозу: — Одну минутку, сейчас я вас познакомлю.
Он открыл дверь, и друзья шумной ватагой ввалились в прихожую и загалдели:
— Здорово! С наступающим! О! Уже и стол готов!
Виталий поднял руку и театральным жестом указал в салон.
— А у меня здесь в гостях… — и замер на полуслове. Седобородый старикан пропал. От него не осталось и следа. Лишь влажный стакан да уменьшившаяся горка огурчиков. Виталий сорвался с места и заглянул в спальню. Там тоже никого не было.
— Так кто здесь у тебя? — недоуменно спросил товарищ.
— Дед Мороз… — растерянно ответил Пролеткин.
— А-а! Тогда понятно! — согласился приятель. — А у нас как раз Снегурочка есть. Так сказать, к комплекту! Знакомься, Светлана, — и из-за его спины вышла девушка, которую больше всего и ждал хозяин квартиры. У него тут же из головы вылетел Дед Мороз. Он заметался, помогая Светлане снять пальто и рассаживая гостей за столом. При этом девушка оказалась на стуле рядом с ним, и Пролеткин, уловив аромат ее духов, так мобилизовал свой умственный потенциал, что был непревзойденным гвоздем всей новогодней ночи. Лишь в момент двенадцатого удара в его мыслях промелькнуло воспоминание о Деде Морозе. Он схватил еще одну виноградинку, съел ее и, дурачась, выкрикнул: «Пусть исполнится!»
После застолья они гуляли по праздничному городу. И уже под утро Виталий проводил девушку до ее дома.
— Я хочу с тобой поговорить о самом главном, — неожиданно заговорила Светлана. — Мы с тобой пока мало знакомы, ты мне еще не дорог, я к тебе не привыкла. Поэтому давай объясню тебе все откровенно, — видя, что Виталий внимательно слушает, продолжила: — Знаю, что я очень привлекательна. Красота — это мое богатство. И, естественно, желаю, чтобы мое богатство находилось в соответствующем оформлении. Сможешь ли ты достаточно для этого зарабатывать? Минимум 1200 евро?
Хоть и несколько смущенный откровенностью ее рассуждений и вопроса, Виталий в душе признал их правоверность и логичность. Поэтому ответил без колебаний:
— Можешь быть уверена: со мной не пропадешь!
Их поцелуй был долгим, сладким и головокружительным.
Виталий после прощания со Светой мчался домой как на крыльях. Уже у подъезда резко остановился, достал мобильный телефон и набрал номер своего шефа.
— С Новым годом вас! Желаю всего самого наилучшего!
— Взаимно! И тебе того же! — загудел в динамике довольный баритон шефа. — Не хотел тебя вчера отвлекать, решил: обрадую в первый день Нового года. Мастера участка переводим на другой объект, а тебя ставим на его место. Со всеми вытекающими из этого последствиями и денежными окладами.
— Ой! — выдохнул ошарашенный Виталий. — … Даже не знаю, как благодарить…
— Отблагодаришь хорошей работой! — и, попрощавшись, выключился.
«Ну, надо же! — восхищенно думал Пролеткин, взбегая по ступеням к своей квартире. — Мой заработок почти удваивается!» Уже вставив ключ в замок двери, он услышал сигнал своего мобиля. Приложил его к уху, вошел в прихожую да так и замер, прислушиваясь. Звонил главный инженер фирмы, где он работал:
— С Новым годом и поздравляю с повышением! Уже наслышан. Но звоню по другому вопросу. Тем изобретением, которое ты недавно запатентовал, заинтересовался крупный американский концерн. Хотят заключить с тобой контракт на покупку патента. Невероятно! Предварительное предложение цены просто баснословное! Я такого еще не видел! Какая удача! Ты просто гений!
Виталий недоуменно посмотрел на выключившийся мобиль и несколько минут приходил в себя. Лишь одна мысль крутилась в его голове: «Вот это повезло!» Затем появились другие: «Фантастика! Сказка! А кстати, Дед Мороз мне примерещился? — он осмотрел стол с объедками и пустыми бутылками. — Денег нет! Наверняка какой-то розыгрыш! Не иначе! — он взглянул на часы: девять ноль две. — Ну, конечно! А я повелся и орал после тринадцатой… Вообще-то… Часы вроде спешат…» — Он включил радио, и почти в тот же момент из динамика раздались сигналы точного времени. С екнувшим сердцем Виталий оглянулся на стол. Там, среди грязных тарелок, лежала пачка новеньких десяток. Ватными ногами он подошел и пересчитал: ровно 830 евро. Тут же зазвонил телефон. Вздрогнув, он автоматически поднес трубку к уху:
— Слушаю…
— Это опять я… — голос главного инженера был растерянным и грустным. — Ничего с патентом не получится: кто-то успел зарегистрировать нечто подобное раньше тебя… И это… Насчет повышения… Мастера возвращают на прежнее место… Шеф просил перед тобой извиниться…
Виталий Пролеткин медленно положил трубку на аппарат. Затем с яростью отбросил от себя пачку с деньгами, и десятки веером разлетелись по всей комнате. Подняв руки со сжатыми в бешенстве кулаками и глядя сквозь потолок, он заорал изо всех сил:
— Ледяной мудак!!! Теперь я понимаю, почему ты говорил «подурачиться»!!!

Сказка — ложь, да в ней…

Тихий летний вечер обволакивал усадьбу сказочным очарованием, негой и покоем. Алмазные россыпи звезд на небе становились вся ярче и многочисленней. Воздух пьянил ароматом буйнорастущих трав, цветов и свежестью протекающей невдалеке речки. Почти полную тишину лишь изредка нарушало поскрипывание кресла-качалки. Да успокаивающее бульканье стоящего на столе самовара. В кресле сидел степенный старик, в молодцеватых глазах которого отражалось звездное небо. Время от времени он подносил к губам огромную кружку и с блаженным видом отпивал очередную порцию горячего чая.
Но вот в глубине огромного дома раздались отдаленные голоса, шум спора, а затем и топота бегущих ног. Не прошло и минуты, как на веранду ворвалось двое ребят десяти— и девятилетнего возраста. С разгону они чуть не опрокинули стол с самоваром и остановились лишь, ухватившись за ручки кресла-качалки.
— Эй! Сорванцы! — старик поспешно поставил кружку на стол, опасаясь облиться чаем. — Пора кончать военные действия! Почему еще не спите?!
— Мама не дала нам поиграть в вирте! — обиженно заговорил младший Федя. — А мы как раз до такого интересного места дошли!
— И правильно, что не дала: время-то позднее!
— Но мы ее уговорили на сказку! — радостно сообщил старший Роман. — И она нам разрешила одну послушать.
— Так почему же вы не послушали сказку в спальне? — притворно удивился все прекрасно понявший старик.
— Деда Гриша! — младший внук деловито схватил печенье со стола и уселся на лавку. — Ты ведь знаешь, что мама не умеет рассказывать сказки! Поэтому рассказывай сам!
— Экие вы… — заулыбался старик. — В вашем возрасте надо самим сказки читать. А не сутками сидеть в виртуальном мире!
— И совсем не сутками, — тяжело вздохнул Роман. — Мама даже сохраниться не дает! Отключает, и все. И грозилась скоро прийти и отсюда нас погнать. Опять не даст нам твою сказку дослушать!
— Хорошо. Тогда я начну рассказывать сразу. И расскажу вам не простую сказку, а сказку-загадку.
— Только расскажи про войну! — попросил, подпрыгивая, Федя.
— Нет! Про войну — это плохо! — не согласился дед.
— Ну, тогда про охоту на монстров! — старший внук приложил к плечу воображаемое ружье и изобразил несколько выстрелов. — Пах! Пах! Деда Гриша, ты ведь и такую знаешь?
— Конечно, знаю! И тоже с загадкой. Только, чур: завтра вы должны мне выдать отгадку! Согласны?
— Согласны! — хором ответили ребята, усаживаясь удобнее и протягивая руки к вазочке с печеньем.
— Тогда слушайте внимательно!
Во все древние времена охота служила разумным существам как некое развлечение. Иногда осуществляемое в силу сложившихся обстоятельств только для самообороны. Но иногда охота превращала разумных в неких моральных уродов, отринувших основные устои цивилизованного общества и охотящихся без правил, лицензий и в ущерб природе. Таких в те времена называли браконьерами. И вот, чтобы оградить животный мир от браконьеров, защитники всего живого заставили принять указ о запрете охоты везде и повсеместно. Произойти такое, сами понимаете, сразу не могло. Поэтому сообщество разумных рас выделило для охотников одну огромную планету, где предостаточно обитало диких и злобных хищников. Со звучным названием Бельмо. На ней можно было охотиться раз в году, весной, по специально купленной за большие деньги лицензии.
Каждую весну на планету прибывали несколько сотен самых знаменитых охотников и соревновались: кто первым подстрелит свою добычу. Охотиться можно было чем угодно. Хоть руками! Или хвостами, или ногами. Короче всем, чем природа наделила свои создания в процессе эволюции. Причем сам процесс охоты постоянно фиксировался в видеозаписи каждым участником для истории. Когда хищник падал бездыханно на грунт, в тот же момент из камеры, расположенной на плече, голове или груди охотника, уходил сконцентрированный сигнал с записью на его родную планету. На нем обозначалось точное время удачного выстрела, и это являлось решающим в определении победителя.
Так прошло много лет. Но настало время, когда защитники всего живого так усилили свои совместные действия, что Объединенное правительство на несколько лет под давлением общественности прекратило продажу лицензий. Охотники так просто не сдались. Организовали свое встречное движение. Доказывая, что имеют полное право на отдых, хобби и увлечения. Призывая к здравому смыслу и благосклонной снисходительности.
Самым главным доказательством своей необходимости охотники считали историческую повседневность. Мол, общепризнано, что охотник — самая древнейшая профессия в цивилизованных мирах. Упразднив ее даже в виде простого развлечения, разумные существа лишат себя прошлого и, как следствие, настоящего и будущего.
В конце концов, несколько лицензий все-таки было продано. И по такой цене, что даже защитники животных притихли и прекратили открытые протесты. А получившие лицензии охотники со всей возможной скоростью своих летательных аппаратов устремились к знаменитой планете. Но так уж получилось, что на Бельмо прибыли не самые лучшие и знаменитые охотники, а самые богатые. Те, у кого хватило денег на покупку немыслимо дорогих лицензий. Но сам процесс охоты от этого не стал менее увлекателен.

Охотник Шанх не пользовался техническими приспособлениями. Справедливо полагая, что само его тело — самое лучшее во Вселенной оружие. Своим концом хвоста, на котором располагалась мощная присоска, он прикрепился к отвесной скале. Затем аккуратно сложил концентрическими кольцами свое серое тело и упрятал в середину голову с огромной пастью. Оставалось только дождаться добычу. И она не заставила себя долго ждать. По тропе вальяжно передвигался небольшой ящер с полной пастью острейших зубов. Своими маленькими лапками он бережно держал нечто овальной формы, но явно животного происхождения.
«Завтракать собрался! — подумал Шанх. — Но кого это он мне напоминает?.. Ну да! Точно такие же жили на нашей планете в палеозойскую эру! Вот это удача! Отличное чучело из него получится!»
Тело Шанха вытянулось струной, и нерадивый ящер вместе со своим завтраком оказался в мгновенно раздавшейся змеиной гортани.

Охотник Охо своим строением походил на летающую тарелку. Только очень плоскую и гибкую. Зато мог летать с большой скоростью. И когда заметил гигантского хищного комара, то резко спикировал на него и ударил всей плоскостью своего тела. Одновременно вводя под хитиновый панцирь трофея парализующий яд.
«Какой редкостный экземпляр! — Охо залихватски свистнул от радости. — За него можно получить денег раза в три больше, чем я потратил на покупку лицензии!»

Охотник Блюд, хоть и не чурался самого современного оружия, в первую очередь всегда полагался на свои длинные ноги. В поисках жертвы он мог бегать часами, покрывая при этом огромные расстояния. Но в тот день ему просто сказочно повезло: всего минут пятнадцать понадобилось ему для того, чтобы с разбегу наткнуться на тяжело взлетающего воздушного хищника. Видимо, тот как раз плотно пообедал. Не раздумывая ни секунды, Блюд всадил в добычу полный заряд из своего парализатора и заорал дурным голосом от счастья. Ибо гигантская туша с двойной челюстью упала на землю, выставив к свету свое белое брюхо с многочисленными воздушными плавниками.
«О-о-о-о-о! Теперь главное, — Блюд никак не мог сдержать свое нервное возбуждение, — чтобы трофей поместился в моем рюкзаке! А то придется на орбиту мотаться за коконом!»

Охотник Асиня передвигался прыжками. В нижней части его круглого тела находились мембранные мышцы, позволяющие взлетать на высоту пятнадцати своих ростов и во время полета обозревать местность, преследовать добычу и вести огонь из всего имеющегося в его арсенале оружия. Асиня двигался с приличной скоростью, когда в одном из прыжков заметил летящего между скал параллельным курсом гибкого и длинного змея. Каждая чешуйка змея блестела и отличалась неповторимой окраской. В следующий прыжок Асиня немного подправил траекторию и отравленными иглами сбил великолепный экземпляр на грунт.
«Вот так чудо! — Асиня с восторгом водил своими маленькими ручками по сверкающей змеиной коже. — Каков красавец! Видимо, питается отменно! И сейчас в его утробе что-то ворочается. Переваривается! На орбите разберусь, а пока в нижнее отделение упакую. Вполне уместится!»
Он тут же сместил свою верхнюю полусферу в сторону и с благоговением уложил трофей на мембранные мышцы.

Охотник Пух трепетал всем своим телом от удовольствия: великий день настал! И он не упустит своего шанса! И ему в добычу достанется самое хищное, свирепое и опасное животное! На мелочь он даже не будет отвлекаться. Поэтому Пух взлетел своим телом-шаром как можно выше. Чтобы оттуда лучше высмотреть цель. Как ни странно, долгое время никто не попадал в поле зрения четырех глаз охотника. Он уже и нервничать стал, когда наконец-то увидел весьма забавную и завораживающую сценку. На земле лежало огромное и уродливое животное, а по нему ползало существо, очень похожее на паука.
«Гляди-ка! — безмерно удивился Пух. — Сам паучок такой маленький, а какого себе гиганта на обед свалил! Не иначе как ядом своим воспользовался. Неужели всего съест?! Хотя нет, скорей всего он на него яйца будет откладывать! Но, видать, тоже тварь редкостная: надо его срочно захватить. Наверняка прославлюсь после поимки такого экземпляра!»
Стремительно снизившись, Пух выпустил целое облако сонно-парализующего газа из своих внутренностей. Вот только на паучка это не сильно подействовало. Хотя верхняя конечность у него бессильно свесилась вниз. Пришлось добавить синюю молнию из электроарсенала. И только когда паучок завалился набок, дрыгая ножками, Пух величественно опустился на добычу и накрыл своим телом. Забирая во внутренний надувной отсек и паучка, и гигантское животное, на котором уже наверняка созревали в яйцах тысячи новых паучков.

Ловкость Вьюра среди его друзей-охотников вызывала откровенную зависть. Лишь он мог вытворять фигуры высшего пилотажа не только в воздухе, но и в жидких субстанциях. И очень часто использовал эти свои особенности одновременно. Вот и сейчас Вьюр притаился на мелководье, поджидая в небольшом озерке, пока кто-нибудь из хищников не придет на водопой. Из-под воды ему довелось увидеть, как один из кандидатов в трофеи атаковал нечто несуразно медленно летящее, а затем с добычей опустился прямо на берегу озера. Как раз возле того места, где затаился Вьюр.
«На ловца и зверь бежит! — радостно констатировал охотник и стремительным броском протаранил головой ту часть хищника, где у него между глаз предположительно находился центральный орган управления. — Угадал! Ну, я молодец! Одного удара хватило!»
Вьюр, извиваясь всем телом, скатал трофей, словно ковер, запаял его специальным пластиком, который не могли разъесть его желудочные соки, и запихнул добычу в свою глотку.
«Отлично! Даже фигура моя от этого не изменилась!» — подумал Вьюр и с ленивой вальяжностью отправился к своему кораблю.

Охотник Хлап славился чрезмерной заносчивостью, хвастовством и самонадеянностью. Ну и, конечно, обилием денег. Он не дал малейшего шанса ни одному своему конкуренту при покупке лицензии и сейчас чувствовал себя на семисотом небе от счастья. Оружием ему служил расположенный в верхней глотке объемный мешок со страшной смесью, которую с легкостью вырабатывал его организм. Когда смесь под нужным давлением вырывалась наружу, то сразу же возгоралась от соприкосновения с кислородом. Не оставляя добыче и малейших шансов на спасение.
Вот и сейчас Хлап на всей скорости атаковал извивающегося между скал монстра и одним метким «дыханием» прожарил гигантскую пасть хищника, в которой виднелись перепончатые лапы какого-то несчастного зверька.
«Недолго музыка играла: жить чудо-юдо перестало! — с презрением засмеялся Хлап и максимально открыл нижнюю челюсть. Резко подрагивая всем телом, он протолкнул трофей во второй желудок, который служил в основном как склад. — Теперь эти жалкие знатоки фауны просто лопнут от зависти!»

Охотник Гырл просто обожал устраивать засады. А по поводу устройства различных ловушек, силков или западни написал в свое время несколько книг, которые весьма прославили его имя среди охотников Вселенной. Гырл всегда утверждал: достаточно грамотно установить приманку, и добыча сама туда попадется по собственной неосторожности. Вот и сейчас он построил на основе противовесов такую сложную, но надежную ловушку, что не прошло и часа, как в опустившейся сетке забарахтался вопящий от ужаса хищник. Мудро усмехаясь, Гырл направил на мохнатый шар струю парализующего газа и, выпутав трофей из сетей, понес к своему кораблю. Ему не терпелось поскорей свериться с каталогами и провести классификацию хищника.
«И не нужны ни разрывные пули, ни лазеры с оптическими прицелами! Достаточно лишь пошевелить извилинами!»

Гиви был единственным человеком, которому удалось купить лицензию на охоту. И, пожалуй, самым горячим приверженцем стрелкового оружия. А небывалую сноровку и меткость в обращении со своей скорострельной винтовкой он выработал, буквально разнеся в щепки несколько тиров в последние годы. Несколько постоянных работников только тем и занимались на территории его замка, что ремонтировали рухнувшие стены и продырявленные имитаторы виртуальной реальности.
На Бельмо Гиви прибыл на своем новейшем роботе, который так и назывался: Подспорье для Охотника. А самым главным и удобным отличием робота являлась его уникальная всепроходимость, совмещенная с приличной скоростью. Так, например, Подспорье мог проходить скальные вертикали с отрицательным уклоном. И передвигаться на нем, сидя в удобном кресле, было настоящее удовольствие. Поэтому Гиви немного расстроился, когда охота очень быстро закончилась. Он даже не успел хорошо присмотреться к диковинному монстру, как его руки автоматически вскинули винтовку, и серия пуль разворотила лобное место чудовища между глаз и громадным клювом. Несколько секунд несуразное животное постояло в недвижимости, рассматривая Гиви стекленеющим глазом. А потом рухнуло на бок, сотрясая вокруг себя всю местность.
«На такую добычу ногой не станешь! — мысленно восклицал Гиви. — Для впечатляющего кадра надо забраться на самую верхушку его огромного брюха!» — и ловкий Подспорье стал карабкаться на поверженного хищника.

Единственно, кому не удалось похвастаться добычей, — был Зуки. Видимо, сказалось постоянное переедание в последние годы. Прозрачные крылья еле справлялись с полетом на самой минимальной скорости. А уж о более выгодном наборе высоты Зуки и не мечтал. Направив свой нос-хобот на пролетающую внизу поверхность, он уже был согласен на любую добычу, лишь бы охота поскорей завершилась. В носу у него находилась стрела с сильно действующим ядом, и самый сильный монстр должен был моментально пасть от малейшей царапины.
Неожиданно Зуки услышал подозрительный свист откуда-то сверху. И поспешно направил туда свой взгляд. Успел заметить лишь вибрирующее копье, несущееся к нему почему-то боком. В тот же момент копье странно преобразовалось в непреодолимую стену, и свет в фасеточных глазах Зуки померк. Сознание, естественно, тоже.

Больше же всех отличился охотник Бум из расы шустриков. Этот маленький и подвижный человечек состоял, как и все его сородичи, из полуметрового, плотно сбитого тельца и полуметровой, полностью лысой головы, которая постоянно тянула несущее ее тельце во всякие авантюры и приключения. Вот и на планету Бельмо охотник Бум прилетел на суперновейшем звездолете, который мог вытворять по заданиям пилота что угодно. Хоть бабочку поймать! Не повредив при этом даже пыльцу на крылышках.
Но самой главной достопримечательностью корабля были недавно изобретенные шустриками невероятные дюзы, работавшие на совершенно отличительном, как до сих пор, топливе. При этом дюзы выделяли странную лучистую энергию, попадая под которую любое вещество стекленело и становилось прозрачным. Сохраняя при этом все внутренние цвета и четкие разделения по структурам. Вот эти-то дюзы и спешил испытать Бум в первую очередь. И тоже ни секунды не стал мешкать, заметив черный, подрагивающий от судорожных удовольствий сплюснутый шар. Шерсть клочьями торчала у хищника в разные стороны, маленькая пасть периодически раскрывалась, исторгая нечто похожее на рычание.
И Бум направил на хищника дюзы своего корабля. Облучил трофей продолжительным выхлопом и поспешил произвести посадку на противоположном краю обширной поляны между скал.

— В заключение хочу добавить, — рассказчик сделал жест своей дочери, чтобы она дала еще одну минуту, — что с тех пор охота на живых зверей запрещена вовсе. А вот почему это произошло, вы мне и должны завтра рассказать!
— Деда Гриша! — старший внук опомнился первым. — Но ведь так нечестно! Мы даже приблизительно не знаем отгадки!
— А я вам подскажу, где ее найти! — обрадовал внуков старик. — Вам повезло жить в столице. А в нашем историческом музее по невероятному стечению обстоятельств собраны все трофеи вышеперечисленных охотников.
— Ух, ты! Не может быть! — воскликнул Федя.
— Может! Еще как может! Вот посетите музей и будете знать отгадку.

На следующий день ребята после занятий поспешили в музей. А когда добрались до нужного им зала — долго стояли в растерянности, по нескольку раз перечитывая пояснения на подставках прозрачного экспоната:
«Самая большая, наружная оболочка принадлежит охотнику Пуху. Основной центр его жизнедеятельности расположен наверху. А вот в его раздуваемом по надобности поддоне-камере в первую очередь виден охотник Гиви на своем великолепном роботе, весьма напоминающем изящного паука. Все остальное место в камере занимает охотник Блюд. Разумный страус из сто сороковой SQV Галактики. В его совершенно прозрачном рюкзаке все пространство занимает охотник Хлап, разумный окунь с двумя челюстями и способностью перемещаться в воздушном пространстве. В его нижнем желудке-складе вы можете наблюдать весьма удобно там расположившегося охотника Шанха. Из расы разумных гигантских змееподобных. В его огромной пасти видны конечности охотника Гырла, разумного саблезубого ящера с планеты Дино, книги которого с личным автографом считаются сейчас самыми дорогими во всей Вселенной. Великий писатель Гырл крепко прижимает к своей груди охотника Асиню, который родом из самой богатой Галактики среди всего разумного мира: Галактики Буйных Звезд. Колобкообразные особи, подобные Асине, передвигаются прыжками или, очень редко, перекатыванием. В нижней части Асини лежит сложенный в кольца разумный червяк-игла, охотник Вьюр. В середине его туловища просматривается скрученный в аккуратный рулончик охотник Охо. И уже в нем, словно начинка в блинчике, вы, если присмотритесь, увидите охотника Зуки. Относящегося к редчайшему и малочисленному виду разумных комаров…»

Вечером оба внука еще долго беседовали с дедушкой Григорием на тему последней галактической охоты. Признавая при этом без всяких оговорок, что охота на живых существ и в самом деле наибольшее зло во вселенной.
Старик только похвально кивал, разве что в финале вечера добавив некоторые сведения от себя:
— Кстати, ни одного из активистов организации ЗЖО (защита живых организмов) так и не смогли привлечь к судебной ответственности за тайный вывоз всех диких животных с планеты Бельмо накануне весенней охоты. Ха-ха!.. А вот шустрику Буму, самому «удачливому» и «последнему» охотнику, дали по совокупности преступлений пять тысяч четыреста семнадцать лет каторги.

Человек, который умел слушать

Даже не знаю, как меня угораздило взяться за этот контракт. Вряд ли слишком уж большие комиссионные. Я уже давно вышел из того возраста, когда хватался за любую работу, лишь бы быстрей да больше заработать. Скорей всего лично хотел побывать на этой интересной планете. Планете с уникальным, неповторимым растительным миром. И не обратил внимания на предупреждения о правящей там диктатуре и полицейской бюрократии. Потому и влип. Да так, что хоть сливай воду и уходи на пенсию.
Деньги заказчика были вложены все до последнего галакта. Для какого-либо финансового маневра средств совершенно не было. Оставалось только на уплату среднестандартной пошлины. А когда мне сообщили о размере налога… Он был больше половины стоимости самого товара!
Оставался только один выход: срочно продать товар. При этом потери перекрывали все мои комиссионные и «съедали» чуть ли не все мои сбережения. Столько лет вкалывал, старался, хитрил, и все коту под хвост!
С утра надо было начинать загрузку лихтера этими проклятыми смологасскими сосульками, а час назад я узнал о нереальном налоге. И принял решение продавать товар. Но торг можно проводить лишь утром. А в моем состоянии ничего не оставалось делать, как залить алкоголем себя до скотского состояния.
Название бара-ресторана «Старый Витязь» сразу бросилось мне в глаза. Так что не пришлось искать далеко место для принятия на душу алкогольного дурмана. И самый первый мой заказ был:
— Полную порцию самого крепкого пойла!
Не проронив ни слова, бармен поставил требуемое и с содроганием посмотрел, как я выпил местную самогонку. Меня, естественно, передернуло еще больше. Да и дыхание сперло. Когда слегка отпустило, прохрипел:
— Простой водки! Напиться — и ее хватит! Всю бутылку!
Бармен понимающе закивал головой и спросил:
— А закусить?
— Если я стану закусывать, — сообщил я ему доверительно, — то у тебя самогона не хватит!
— Если ты хочешь напиться, — не менее доверительно ответил он, — то, видимо, имеешь основательные причины?
— С вашей таможней причины так и сыплются на голову! Запросто придавить могут! — пожаловался я. — А уж нищим от вас уехать, так вообще раз плюнуть!
— Зачем же так торопиться к нищим? — бармен наклонился ко мне над стойкой. — Могу предложить одного хорошего знатока всех местных законов и правил. За хороший ужин он даст дельный совет, как справиться с трудностями. И всегда его угощающий человек уходил после ужина довольным.
— И он здесь? — во мне затеплилась небольшая надежда. Чем черт не шутит? А вдруг и вправду какой выход есть? Для такого дела и сто ужинов не жалко! — Или надо его ждать?
— Тебе повезло! Он только что прибыл и усаживается вон за тем столиком! — бармен помахал рукой садящемуся за третий столик справа грузному старикану. Тот сразу ответил таким же приветствием. — Поговори с ним.
— Хорошо! Но что надо заказывать?
— Мне прекрасно известны его вкусы. Через несколько минут подам. А тебе? Хочешь посмотреть меню?
— Да нет… — я с сомнением посмотрел на бутылку и с робким оптимизмом на старикана. — Давай то же, что и ему!
Бармен согласно кивнул, тут же поставил на стойку два стакана, подморгнул и скрылся на кухне. А я пошел к старикану. Тот не сводил с меня взгляда и смотрел чуть ли не в рот. Неужели так был голоден? Да нет, вроде непохоже! Упитан, цвет лица здоровый, кожа не дряблая, не болезненная.
— Грегори! — представился я более понятным в иных мирах именем и пожал крепкую мускулистую руку.
— Ричард! — услышал в ответ и присел на предложенный мне напротив стул. — Раз вас ко мне направил бармен, значит, у вас возникли неразрешимые проблемы. Не ошибся?
Голос у старикана был слишком громким, но приветливым. Да и добрая улыбка явно располагала к откровению. И чуть ли не с первых секунд я почувствовал к нему симпатию и доверие. А последующая беседа только усилила их. Последний ледок моей скованности растаял под жарким дыханием от выпитого самогона и разливаемой на двоих бутылки водки.
Ужин нам подали действительно отменный, если не сказать — царский.
И вдобавок ко всему мой сотрапезник умел слушать, как никто другой в мире. Пока я излагал ему свои проблемы, он только поддакивал, изредка что-то переспрашивал, уточняя, да глубокомысленно кивал головой. Лишь когда он уяснил все подробности дела, завершил мой рассказ своим собственным резюме:
— Значит, наша таможня решила не вникать в подробное объяснение по поводу использования смологасских сосулек? А раз они пойдут в производство и послужат основой для чего-либо, то они бесспорно решили приравнять их к разделу «сырье». И пусть даже оно нам самим не нужно, под ногами валяется, но! Раз кто-то испытывает в нем необходимость, значит, облагается пятидесятипроцентным налогом. Увы! Таковы законы нашей планеты!
— И ничего нельзя сделать? — я замер с вилкой над своей порцией мяса.
— Может, и найдем лазейку, но надо все хорошенько обдумать… — Ричард хлопнул меня по руке и засмеялся: — Часть вопроса уже решена: надо найти смологасским сосулькам другое применение. И зарегистрировать покупку для других целей!
— Зачем надо мной смеяться? — обиделся я. — Это я и сам понимаю! Но как это сделать?
— Никто и не думал над тобой смеяться! — успокоил меня старикан. — Просто хочу, чтобы у тебя улучшилось настроение. Тогда мы вместе быстрей найдем выход из создавшегося положения. И не сомневайся, пока мы будем говорить, мои мозги будут работать на полную мощность. И этой работе ничего не помешает. Так что можешь даже мне рассказать о чем-нибудь веселом. Для лучшего фона размышлений. Тебе ведь наверняка известно много новых шуток и веселых рассказов. Или поведай мне о вашей планете. Никогда не довелось побывать на Земле. Даже не слышал о такой. Что у вас там интересного?
Про родной дом я всегда вспоминаю с удовольствием. И слова стали слетать с моих уст легко и без нажима.
— Действительно, о Земле есть что рассказать… Где меня только не носило, но таких редких планет довелось увидеть не более тридцати. А может, и меньше. Вот у вас здесь: орбита вокруг звезды круглая, сутки короткие, климат почти везде одинаковый. Только жара и дождь. А у нас суша занимает лишь одну восьмую поверхности. Остальное — вода! А на полюсах сплошные льды! И холод там! До восьмидесяти градусов мороза доходит.
— Так ведь там и жить нельзя! — воскликнул старик.
— А там никто и не живет! — подтвердил я. — Разве только некоторые животные в сезон, да ученые для исследований построили несколько станций. Да в последнее время настроили санаториев и домов отдыха. Особенно они популярны среди туристов из жарких стран экватора. Любуются из-за прозрачного пластика на ледники, сугробы и снежные метели.
— А что такое «снежные»? — удивился Ричард.
— Снежные — это состоящие из миллионов маленьких снежинок. Ты можешь увидеть подобные кристаллические образования в морозилке. Они образуются в атмосфере в холодное время года и опадают не в виде дождя, а в виде снега. Если бы ты знал, как это здорово! В том месте, где я живу со своей семьей, четверть нашего года — зима. И вот тогда падает много снега, замерзают водоемы и можно кататься на санках, лыжах и коньках.
Удивлению Ричарда не было границ. Пришлось ему даже нарисовать санки, коньки и разъяснить принцип катания на этих, с детства мне знакомых, устройствах. Затем разговор как-то сам собой перешел на семью. Пожаловался, что редко выпадает возможность побывать с детьми: мотаюсь, как неприкаянный, по всей Галактике. Последний раз удалось дома побывать уже давно, как раз на наш последний Новый год. Внезапно я вспомнил о носимых с собой голографических фотографиях и принялся показывать собеседнику всех своих родных и близких.
— Вот здесь мы все вместе, во дворе нашего дома! — объяснял я, настроив проектор всего лишь на пол нашего стола. — Вот моя жена играет на пианино.
Это — мой родной брат со своей семьей. А здесь мы готовимся к праздничному ужину. Накрываем на стол. Как тебе моя дочь? Еще бы! Самому не верится, что такая красавица! А это — мой старший сын. В форме выпускника навигаторского училища. Тоже красавец? Спорить не буду, со стороны видней.
— А где это он сфотографирован? В лесу, что ли?
— Нет! В самой большой комнате. А это дерево — ель называется. Есть у нас такая традиция: на Новый год устанавливаем ель в доме и украшаем игрушками. А ночью приходит Дед Мороз, эдакий местный волшебник, и приносит каждому подарки. И оставляет под елкой. Радость детворы по утрам, когда они находят игрушки, запоминается на всю жизнь. А вот на этой фотографии…
Но Ричард меня недослушал, а неожиданно крикнул кому-то за моей спиной:
— Алсук! Сынок, подойди к нам на минутку!
На его просьбу откликнулся молодой парнишка, лет восемнадцати. Когда он подошел к нашему столику и поздоровался, старик спросил:
— Ты ведь уже год, как в порту работаешь? Должен уже многих знать! — получив в ответ утвердительный кивок, продолжил: — Самую броскую красавицу среди таможенниц знаешь? Далси ее зовут. Говоришь, ее все знают?! Конечно, самая рыжая и самая красивая! А завтра она с утра заступает на смену? Я не ошибся? Вот и прекрасно! Спасибо большое! Будь здоров и передавай привет своему отцу!
Когда парнишка убежал, Ричард разлил остатки водки по стаканам и радостно потер руки:
— Что я тебе говорил?! Не зря еще моя голова на моих плечах красуется!
— Вы что, придумали выход? — спросил я, затаив дыхание.
— Таможенница Далси! Вот кто тебе поможет! Она, между прочим, редкая красавица!
Ожесточенно почесав затылок, я все-таки решил высказаться напрямую:
— Вы знаете… я бы не хотел совершать никаких противоправных действий…
Хоть я и упустил из виду некоторые законы о налогообложении на этой планете, но самое главное я запомнил на все сто. Не дай бог здесь было дать кому-либо взятку! Или даже предложить ее! Здесь это было чуть ли не смертельно! Лучше уж лишиться всего нажитого добра и влезть в долги, чем застрять здесь в тюрьмах до конца своих дней! И странные намеки на помощь некоей таможенницы заставили сделать меня далеко идущие выводы.
Все эти размышления Ричард прочитал по моему лицу и расхохотался. Долго смеялся и чуть ли не до слез. Потом, извиняясь, похлопал меня по плечу и стал подробно разъяснять свои измышления:
— Сразу хочу тебя успокоить: ничего противозаконного я никогда и никому не предлагаю. Просто очень полезно знать как можно больше обо всем и обо всех. Далси не просто красивая девушка, она еще и очень мечтательна. Среди окружающих она даже не пытается подыскать себе соответствующую пару. Она хочет принца! На коне! И самого прекрасного! Брюнета! И кстати, твой сын по всем стандартам для нее подходит. И мы этим воспользуемся!
— Как?! — не выдержал я. — Да он даже не знает, где я нахожусь!
— А это и неважно! Главное, что он существует! И не где-нибудь в воображении, а на конкретной фотографии. — Ричард, заметив, что я опять хочу его перебить, попросил: — Давай я изложу свои мысли до конца, а ты потом задашь свои вопросы. Отлично! Так вот! Завтра ты идешь непосредственно в ее офис. Очередей у нее нет, она самая строгая и въедливая. Клиенты боятся к ней входить, даже полюбоваться несравненной красотой. Туда попадают или по ошибке, или полные новички. Которым вдобавок некогда. Зайдя к ней, ты должен воскликнуть: «Какое совпадение! Мой сын бы сам прибыл сюда, если бы знал, что найдет девушку, похожую на его идеал! У него уже давно есть картина незнакомки, в которую он заочно влюблен. И она как две капли воды похожа на вас!» Дальше попроси просто разрешения сделать фото для своего сына. Здесь у нас это считается хорошим тоном. Как бы невзначай покажи и фото своего сына. У этой, как ее?.. Елки! А затем сразу переходи к деловой части. И учти: чем четче и жестче ты сформулируешь свое заявление, тем больше у тебя шансов на успех! И начнешь…
Дальше он мне расписал все мои действия. До последнего слова, до последнего движения. И чем больше я его слушал, тем выше поднималось мое настроение. Если это было маловероятно поначалу, то теперь все больше и больше я склонялся к мысли, что может получиться! А вспоминая свои умственные терзания всего двухчасовой давности, напрашивался вывод о том, что Ричард предлагает самое верное решение.
Еще раз выслушав подробный инструктаж и пояснения, я расплатился за ужин и со спокойным сердцем отправился спать.
Встал пораньше, привел свой внешний вид в самый образцовый порядок, взял контракт на покупку, проектор и отправился в космопорт.
Если говорить о волнении, то его поначалу не было совсем. Даже посмеивался немного про себя, когда неимоверная красавица, хлопая ресницами от удивления, стала выслушивать мои инсинуации по поводу совпадений. Она действительно была неповторима и с первого взгляда разила наповал. Но позже любой мужчина начинал отмораживаться возле нее. Красота ее была просто ледяной! Когда я это понял, то заволновался. А после фотографирования ее прекрасного личика и показа изображения моего сына стал даже паниковать. Ибо на лице Далси не дрогнул ни один мускул. Не говоря уже о подобии улыбки. Она выглядела, как ледник! Неумолимый, блистательно-прекрасный, но гибельный и равнодушный! Который нависает над собеседником, закрывает свет и грозит придавить своей многотонной тяжестью, как букашку.
Поэтому я резко перешел на спасительный тон делового разговора.
— Мною куплено триста тонн смологасских сосулек. Товар упакован в стандартные контейнеры и готов к погрузке. Грузовой лихтер уже ждет. Прошу заверить мою таможенную декларацию!
Девушка внимательно прочитала заполненные мною бумаги и подняла на меня строгий взгляд.
— Зачем вам так много смологасских сосулек?
— Там ведь написано! Черным по белому! — независимым тоном ответил я. Но без злости или раздражения.
— И вы собираетесь… — она еще раз глянула в бумаги и скептически сложила губки, — «играться» таким количеством сосулек?
— Ни в коей мере! Там ясно указано, что товар будет применен для украшений определенных объектов.
— Странно! Никогда о подобном не слышала! — в голосе Далси послышался металл, и я понял, почему клиенты стараются не оформлять у нее бумаги.
— В каждой избушке свои погремушки! — изрек я старую пословицу. И стал объяснять: — В наших системах есть такие народные обычаи: встречать Новый год под красочно наряженной елкой. Для этого и используем любые, радующие глаз украшения. Кстати, вы ведь только что видели фото моего сына. Взгляните еще раз. Вот, видите? Такие же сосульки на елке? А ваши смологасские сосульки будут смотреться очень даже неплохо. Планируется даже наносить на них некоторые отсвечивающие и святящиеся элементы. Тогда деревцо будет светиться даже в темноте.
— А с чего это вы решили их покупать у нас? — в голосе девушки впервые послышалась некоторая растерянность.
— Это не я решил, а мой сын. Он сейчас на планете, где почти нет снега. На практике. А Новый год — традиция очень стойкая. Там тоже хотят праздновать. От имени своей фирмы сын решил закупить ваши сосульки и использовать в комплектах для детских подарков. Что может быть лучше в таком случае, чем натуральное, естественное и природное вещество?
— Если рассуждать здраво, ваш сын вряд ли что заработает на подобной операции! — ее пальчики молниеносно сновали по клавиатуре компьютера.
— Не на всех желаниях окружающих можно зарабатывать! — нравоучительным тоном произнес я. Девушка упрямо возразила:
— Что-то он у вас слишком добрый!
— Странно, что вы не любите добрых! — отпарировал я. И продолжил с удивлением: — Но почему вас интересует характер моего сына? Ставьте печать, назначайте налог и прошу меня не задерживать.
— Постараюсь оформить ваши бумаги как можно быстрей! — и тут я заметил, что девушка явно волнуется. Лоб ее покрылся испариной, а язычок непроизвольно пару раз облизал губы. — Но мне необходимо проверить все правила и законы. Найти параграф, под который подпадает ваш товар.
И тут же почти неслышно зашуршала клавишами. Я же встал и стал прохаживаться по офису, выглядывая в общий зал. Даже напевал себе под нос бравурный марш из какого-то кинофильма. Проектор, естественно, я выключить забыл. И правильно сделал. В отражении стекла я заметил, как таможенница несколько раз замирала, вглядываясь в изображение. Может, поэтому, а скорей всего оттого, что законов было слишком много, оформление затянулось почти на полчаса. В конце этого времени Далси подозвала меня расписаться и выдала вердикт:
— Я проверила все аналогичные ситуации. Подобного прецедента в нашей истории не наблюдалось. А то, что не запрещено, разрешено! Ваш товар налогом не облагается! Вот разрешение на погрузку и счастливого пути!
Мне стоило невероятных усилий, чтобы сдержаться и не запрыгать от радости. С внешним спокойствием я забрал бумаги, попрощался и устремился на территорию космопорта. Веря и не веря в свою удачу.
День прошел в сумасшедшем темпе загрузки. Даже воду я пил чуть ли не на ходу. Зато под вечер капитан космического лихтера меня обрадовал:
— Мы уложились даже раньше времени! Целый час еще до старта!
Ну как было не воспользоваться таким моментом?! И я со всех ног бросился в бар-ресторан «Старый Витязь». Сразу оглядел все столики: Ричард отсутствовал! Не было и знакомого бармена. Вместо него за стойкой стояла девушка с игривыми глазками и обслуживала немногочисленных клиентов. Для начала я заказал себе большой освежающий коктейль и только потом поинтересовался:
— А где тот симпатяга мужчина, который работал вчера вечером?
— Скоро будет, через час, полтора! — с готовностью ответила девушка. — Я его время от времени заменяю.
— Жаль, — расстроился я, — хотел его увидеть, да через минут десять бежать на корабль.
— Может, ему что передать? — спросила молодая барменша.
— Передайте ему: большое спасибо! Он мне вчера помог, свел с очень умным человеком. Жаль, его тоже нет… Ричард его зовут.
— Это не тот старикан, что усаживается за третий столик справа?
Я оглянулся в направлении, что указала девушка, и увидел своего спасителя-советчика. Он как раз уселся за столик и рассматривал принесенную с собой газету. Не в силах сдержать радостного порыва, я громко крикнул:
— Ричард! — но старик даже не поднял голову. Тогда я еще громче выкрикнул его имя. В ответ — та же реакция. Зато слева от меня заговорил высокий мужчина. Он повернулся от стойки и обратился ко мне:
— Зря кричите! Он ничего не слышит!
— Как не слышит?! — опешил я. — Мы же с ним вчера весь вечер проговорили!
— Да он глухой с молодости. Лет в восемнадцать на него упал ящик при погрузке, вот тогда он и остался без слуха. С тех пор получает пенсию, но вся его жизнь связана с космопортом. Знает буквально все и о каждом. И всем помогает советом. Его так и зовут: Советчик. Наверняка и вам чем-то помог?
— Еще как помог… — подтвердил я. — Но как же он меня понимал?
— А он по губам превосходно читает…
В этот момент Ричард поднял голову, и наши взгляды встретились. Он заулыбался, узнав меня, и приветливо махнул рукой. А я пошел его благодарить. От всей души и от всего сердца. Сожалея, что так мало времени осталось для нашей последней встречи.
А уже возле корабля меня догнала строгая таможенница. Она шла с высокомерным видом и смотрела вокруг себя с королевской надменностью и величием. Полностью игнорируя тот факт, что ее рыжая копна волос привлекает внимание всего космопорта. Сердце дрогнуло от нехороших предчувствий, но они быстро рассеялись. Далси лишь официально протянула мне небольшую пластиковую карточку и сказала:
— Здесь мой почтовый адрес и вводные параметры для дальней связи.
Видя, что я замер в непонимании и с растерянностью верчу визитку в руках, она добавила, но уже чуть дрогнувшим голосом:
— Мне просто интересно узнать: сойдется ли мое изображение с портретом, который есть у вашего сына.
Тут же повернулась и ушла. А я понял, что айсберг — это просто ее маска. И никто до меня не смог заглянуть под эту маску и увидеть романтическую и мечтательную натуру. Никто, кроме меня и… Ричарда!

Прошло пять лет. Я вполне удачно завершил свою карьеру и вышел на пенсию. С весьма солидным капиталом, между прочим. И всегда с огромной благодарностью вспоминал о Ричарде-советчике с далекой и малознакомой планеты. Да и не смог бы о нем забыть никогда. Потому что каждый день мне об этом напоминают рыжие вихры моих внуков, четырех— и трехлетнего возраста. Славные детишки! У меня внутри все сжимается от восторга, когда они рядом со мной. Хотя иногда они могут любого довести до белого каления! Своим непредсказуемым поведением! Вот как сейчас: сцепившись в один комок, они с рычанием подкатываются к моим ногам. Может, их испугать?
— А ну, прекращайте хулиганить! Приедет отец, обязательно на вас пожалуюсь!
Внуки тут же умолкают, умильно помогают один другому подняться на ноги, и старший спрашивает:
— А папа скоро прилетит?
Откуда я могу знать? Может, завтра, может, через неделю! Жизнь у звездных навигаторов непредсказуема. Пока я раздумываю над ответом, из-за угла дома появляется Далси, и я вздыхаю с облегчением:
— Лучше у мамы спросите, она все знает!
Внуки тут же срываются ей навстречу, а она с холодностью снежной королевы бросает взгляд в мою сторону. Но я-то уже не боюсь таких взглядов. Я-то прекрасно вижу, что внутри она смеется. Потому что действительно знает многое. И кто ее тесть на самом деле. И какой он обманщик. Но… никому об этом не рассказывает. И правильно делает! Ведь жить в сказке более интересно и завлекательно. И там всегда найдется место для мечтаний…
Которые очень часто сбываются!

Соленый огурец
(Детектив)

— Детективом решил заделаться?! — с неожиданной злостью выкрикнула Любаша и решительно загородила своим хрупким телом выход с кухни. Григорий Лещинский свою жену никогда не боялся, но сейчас нехотя снова уселся на табурет. Ему захотелось объяснить мотивы своего предполагаемого поступка. Но сразу нужных слов не находилось.
— Видишь ли, мне этот несчастный случай кажется очень странным…
— Да у тебя совсем мозги перестали соображать от переизбытка алкоголя в крови! — с ядовитым сарказмом прервала его супруга. — Ему кажется!!! Крестись, если кажется! И не лезь не в свое дело! Без тебя милиция разберется!
— Как же! Разберется! — возмущенно фыркнул Григорий. — Да они даже никого и не опросили из окружающих! Для отмазки глаз порасспрашивали нескольких забулдыг да и укатили на день рождения своего коллеги. Я сам слышал, как они переговаривались…
— Значит, для них все ясно и просто! Никаких сомнений.
— Зато у меня сомнений хоть отбавляй! Да и другом мне Федько был…
— Другом?! — Любаша демонстративно рассмеялась. — Первым треплом и обманщиком он был!
— Про покойника плохого не стоит говорить! — повысил голос Григорий. — Он хоть и преувеличивал много, но в душе был человеком добрым, легкоранимым. Старался всегда быть спокойным, солидным, уравновешенным.
— Ага! Солидным в особенности! Поэтому и рассказывал, что его мать полковник в отставке, а отец секретный физик. Впоследствии оказалось: мать — уборщица в солдатской столовой; отец — ночной сторож стеклотары.
Григорий Лещинский грустно улыбнулся на возмущенные воспоминания жены, выдвинул из-под стола вторую табуретку и сделал приглашающий жест рукой.
— Рыбка! Садись! И не заводись так! Я ведь получше тебя знаю тяжелую жизнь Федора. Очень уж хотелось ему быть как все благополучные люди. Оттого и фантазировал. Когда его первая жена бросила и с ребенком сбежала, он чуть на себя руки не наложил. Переживал слишком. А уж когда и вторая с ним то же самое отчебучила, вот тогда-то он и сломался. И начал «понтоваться»: «Жен я по заграницам отправил и только деньги им на жизнь и учение детей отправляю». Он даже мне ни разу не пожаловался на этих шлюшек. Может, надеялся на возвращение хоть одной из них?
— Все равно, — упрямо продолжала Любаша, — из-за этого не стоило так завираться!
— Может, и не стоило, — охотно согласился муженек, обнимая ее за талию. — Но ведь каждый на свое горе реагирует по-разному. Кто в запой бросается, кто с ума сходит, а кто лютует, как зверье неразумное.
— А ты бы как поступил? — она кокетливо отклонилась в сторону. — Если бы я с детьми к другому мужчине ушла?
Оба прекрасно понимали, что это не что иное, как невинная шутка, но глаза Григория недобро блеснули. Скорей всего даже помимо его воли. Зато голос был игривым:
— Дети, конечно, со мной бы остались. А вот тебя бы просто проводил до вокзала.
— А потом? — в ее голосе слышалось разочарование.
— А потом бы отправил в последний путь, — Григорий делано тяжело вздохнул, — как… Анну Каренину. Можно, конечно, и водным путем, как Муму, но речек в округе глубоких нет. А при поездке к морю расходы на развод слишком возрастут.
— Бес-с-ты-жий! — Любаша с укором покачала головой. — Такова твоя благодарность за мое согласие иметь от тебя детей? Ладно, ладно, запомним!
— Кстати, о детях! — Григорий потерся щекой о плечико жены и продолжил разговор: — Именно из-за них Федор так старался что-то заработать. И хочу тебе напомнить: много не пил. Даже ставши хозяином бара. Хотя никогда не отказывался посидеть за хорошим столом. И попить водочки. Но всегда держался в пределах нормы. А уж падать, да еще и так неудачно, не в его стиле!
— Иногда и трезвые люди делают неверный шаг и ломают себе шею! — резонно заметила на это жена.
— В том-то и дело, что в крови Федора было просто неимоверное количество алкоголя!
— Тогда тем более все понятно! — утвердилась Любаша. — Но откуда ты об этом знаешь?
— Сегодня с самого утра я сгонял в милицию и просто поинтересовался ходом расследования. А меня так ненавязчиво вытолкали, на ходу сообщая, что следствие закрыто в связи с явным несчастным случаем. А на мои возмущенные вопросы отвечали весьма внятно: «Не твое дело!» Я уже и возвращаться домой решил, как вдруг на лестнице столкнулся не с кем иным, как с Тарасовым Санькой.
— С кем? — не поверила супруга, явно оживляясь. — С Санькой? Твоим одноклассником! Мы же его лет десять не видели!
— Точно! И он там работает следователем! И уже майор!
— Постой! Но ведь он на пожарника учился! Или я ошибаюсь?
— У тебя просто завидная память. Санька стал офицером-пожарником. Вот только с работой не получилось. Потом другие курсы, и он стал участковым на противоположной от нас окраине города. Затем академия, несколько званий, отличия по работе, и сейчас он старший следователь отдела по борьбе с особо тяжкими преступлениями. Когда я ему объяснил свои сомнения, он на ходу отдал распоряжения, провел в свой кабинет, и мы даже выпили по рюмочке за встречу. Он ведь тоже нас потерял из виду, когда мы сюда переехали девять лет назад. Потом принесли дело, он его просмотрел и только руками развел: не в моей, говорит, это юрисдикции. Да и дело уже закрыто. Вот тогда-то я и узнал, что в желудке и в крови у Федора нашли много алкоголя.
— И как много?
— Если перевести на понятный тебе язык, то он как бы выпил бутылки три водки! Не меньше!
— Он что, мог столько осилить?! — вытаращила глаза Любаша.
— Вот и я тебе твержу о том! На второй бутылке он бы уже рвал. Не мог он столько выпить. И Тарасову я так же объяснил. Он меня понял, но тут же показал на огромную кипу других папок: все они были в работе, и добавлять к ним еще одно дело только с моих слов Санька не имеет ни сил, ни возможности. И так по воскресеньям работать приходится. Хотя и согласился со мной, что Федю явно могли напоить и инсценировать несчастный случай. Зато, если бы у него на руках были новые факты или более конкретные подозреваемые, то он сразу пошлет дело на доследование и назначит более настырного следователя.
— Значит, ты сам решил поискать и новые улики, и новых подозреваемых? — Любаша сбросила его руку и встала. — Собутыльник-пионер — первый сыщикам пример!
— Да! Не раз я сидел с покойным за одним столом! — согласился Григорий, медленно, но решительно вставая. — Поэтому хочу сделать для его памяти небольшую услугу.
Любашины глаза отчаянно заметались по фигуре мужа, губы задрожали, а по щекам покатились неожиданные слезы.
— А если с тобой что-то случится?!
Григорий крепко обнял супругу и, поглаживая по спине, стал успокаивать:
— Так ведь я никуда и лезть не собираюсь! Просто потолкаюсь по соседним барам, послушаю, может, сам чего невзначай спрошу. Авось кто-то что-то подозрительное и видел. Ведь среди бела дня все было. Хоть и бар был закрыт на перерыв слишком долго, но люди там шастали. Подходили к двери, заглядывали внутрь. Хоть бы одного конкретного свидетеля найти, а там уже Тарасов его раскрутит.
— Кругом столько разного отребья бродит, хулиганья. Как стемнеет, на улицу никто не показывается! А тебе дома не сидится.
— Обещаю не искать неприятностей! — пообещал Григорий, отстраняя от себя Любашу и заглядывая ей в глаза.
— А если неприятности тебя сами искать начнут? — не успокаивалась жена.
— Тогда применим свои накачанные мышцы и врожденную ловкость!
— Ты ведь уже год не качаешься! — возразила жена. — Со штанги только пыль протираю!
— Зато на работе мне еще больше приходится тяжести ворочать! — Григорий улыбнулся. — И весь день бегом, а порой даже с ускорениями. Больше устаю, чем от штанги.
— Я понимаю, что тебе там не мед, — грустно улыбнулась Любаша. — Но зато теперь не экономим каждый рубль. Даже дети поправились…
— Вот видишь! Я тебе всегда говорил: со мной не пропадешь! И себя в обиду не дам. Так что не переживай, тем более что долго ходить не собираюсь. До одиннадцати часов точно буду дома. Коль не высплюсь, сама знаешь, как я встаю по утрам.
Любаша тяжело вздохнула и, получив поцелуй в щеку на прощанье, с тревогой проследила, как за мужем закрывается входная дверь.

Несколько лет назад Григорий Лещинский в злачные места даже не заглядывал. И работа была интересней, и спорту много времени уделял. Но за последние два года много изменилось. Вначале попал под непонятное сокращение штатов. А потом целый год просидел почти без заработков. Пришлось говорить чуть ли не с каждым встречным и выпытывать о наличии свободных рабочих мест у любого, с кем сводила судьба. Незаметно даже для самого себя Григорий то прикладывался к пивной кружке в баре, то рассуждал у пивного ларька, а то и захаживал в небольшие кафешки. Если, конечно, были желающие пригласить. Пить он не любил, хотя мог держаться за столом до последнего. Но постепенно наводящая тоску безработица делала свое черное дело, и стало вполне привычным каждый вечер потолкаться в местах постсоветского «бухгрампита».
А уж когда год назад удалось устроиться на работу, то ежевечернее причастие стало законом. Ибо таковы были правила: вся бригада грузчиков после работы заходила «на пиво» в обязательном порядке и в полном составе. Выделяться из коллектива считалось непристойным, и бригадир безжалостно отсеивал непьющих. Сам бригадир в те времена был хоть и крепким дядькой, но с алкоголем вместо крови. А так как набором в бригаду грузчиков ведал он, то Григорию пришлось ради приличного заработка каждый вечер просиживать в шумной и веселой компании.
Но месяц шел за месяцем, и Лещинский прочно обосновался на мебельной базе. Мало того, быстро вырос по служебной лестнице благодаря своей удивительной силе и завидной выносливости. Завоевав этим авторитет не только среди товарищей, но и у нового директора базы. А месяц назад вконец спившегося бригадира вообще выгнали с работы за многочисленные прегрешения. И директор без сомнений назначил Григория на освободившуюся должность.
И тот сразу попытался упорядочить послетрудовой отдых. Но не так-то легко искоренить устоявшиеся традиции. Грузчики привыкли к повседневным пьянкам, которые устраивались на получаемые бригадиром чаевые от клиентов. Иногда этих чаевых было так много, что Григорию приходилось прямо-таки разносить своих товарищей по их квартирам. Одно благо, что жили все близко, в одном районе. Бессмысленные гуляния продолжались.
После трех дней бригадирства Григорий стал устраивать «выходные». И чаевые в такой день просто поровну делил между всеми. Это сразу принесло свои результаты. Некоторым это понравилось, и они впервые за многое время явились домой трезвые и с подарками под мышкой или в руках.
Последняя неделя вообще была объявлена «сухой», и исключение сделано было только для вчерашнего дня, субботы. Но и он не удался из-за безвременной кончины хозяина бара, в котором бригада стала собираться еще полгода назад. И хозяином был именно Федор, старый друзяка Григория еще по первому месту работы. Именно Григорий и уболтал всех грузчиков пропивать чаевые в баре «Звонок». Убеждая, что водку здесь подадут хорошую, а пиво неразбавленным. Так всегда и бывало. Кроме последнего раза. Тогда вообще ушли несолоно хлебавши.
Бригада как раз подошла к бару, когда оттуда выскочила с расширенными глазами официантка Мальва и стала орать дурным голосом:
— Федор! Федор убился!
Пока приехала милиция, Григорий быстро раздал чаевые товарищам и распустил по домам. Мол, какая может быть пьянка в такой грустный день? А сам остался и по мере возможностей проследил за действиями оперативной группы. Да и сам попытался воссоздать картину происшедшего события. А выглядело оно так:
«Звонок» закрывался в 15:00 на обеденный перерыв и возобновлял работу в 18:00. Официантка Мальва, разбитная бабенка лет сорока, сделав все свои дела по уборке помещения, вышла из бара в полчетвертого. Договорившись с Федором, что тот сам откроет бар после перерыва. А ей надо было забрать из химчистки некоторые вещи. Каково же было ее удивление, когда она заявилась чуть ли не в семь вечера, а бар так и был закрыт. Сквозь стекло дверей, запертых изнутри, в зал заглядывало несколько завсегдатаев, недоумевая по поводу затянувшегося «обеда». Официантка присоединилась к ним, но барабанить в дверь стала совсем без стеснения. Чуть ли стекло не разбила. Когда и это не возымело результата, обошла с другой стороны и своими ключами открыла дверь черного хода. Не забивая себе голову отсутствием хозяина, Мальва тут же впустила посетителей и принялась их обслуживать. И только минут через пять обратила внимание на полностью открытый люк в заднем помещении. Он вел в подвал с солениями и запасами вина. И только собравшись закрыть люк, увидела внизу тело Федора с неестественно вывернутыми руками и головой. Даже ей, ни разу не видевшей подобного, сразу стало ясно, что Федор мертв. Это ее весьма выбило из состояния психического равновесия, и с криками она выбежала из бара. Наткнувшись на пришедшую повеселиться бригаду Григория. Вот и все. Как высказались специалисты: несчастный случай.
И как потом добавили патологоанатомы: несчастный случай вследствие чрезмерного употребления алкоголя.
И вот в этот самый нелепый случай никак не хотел поверить Григорий Лещинский. А уж когда узнал про дозу алкоголя, тем более.
Еще больше его разозлили действия милиции. Глянули, увидели и все… Поняли! Поняли?! Да они даже Мальву не расспросили как следует! Лишь когда пришла да как ушла. Наделали кучу снимков, сдали тело санитарам и опечатали помещение бара. Поставив на охранную сигнализацию. И поспешили на день рождения коллеги.
Первым делом Григорий навестил официантку. Та совершенно не удивилась его визиту, тем более что знала о приятельских отношениях Лещинского с покойным. Хоть и предупредила сразу:
— Ты уж извини, времени у меня в обрез! Собраться мне надо как можно скорей — билеты на поезд у меня в кармане.
— От милиции, что ли, бежишь? — пошутил Григорий. — Или за себя испугалась?
— Тю! Та шо ж мне от милиции бегать? А ж не зэчка какая! — засмеялась Мальва. — Да и меня никто не обижает! Просто к племяннице еду, двойня у нее родилась. Крестить будем завтра. Радость-то какая… — она поперхнулась, наткнувшись на осудительный взгляд гостя. — Ладно тебе! Я Федора очень уважала и любила, но что ж теперь, вообще не жить?! Раз уж такое случилось, поеду. А то он меня отпускать не хотел. И как я его ни уговаривала! Ни в какую! Уволить даже грозился! Вот! И наорал на меня!
— А когда это вы поссорились? — как можно мягче спросил Лещинский.
— Да с самого утра, в субботу. Ох, и разозлил же он меня! — призналась Мальва и вдруг замерла. Видимо, прочувствовала подноготную вопроса. И затараторила: — Да ты что, Григорий?! Побойся бога! Уж не думаешь ли ты, что я его в подвал столкнула по злобе? И не стыдно?! До такого додумался?! Да у меня и енто, как его, алиби есть! В милиции про это не спросили, но я сразу вспомнила: когда уходила, Федор за мной двери закрыл. И это многие видели. Я издалека оглянулась, а он так в дверях и стоял.
— Может, ждал кого?
— Может, и ждал, мне-то что? У меня своих дел по горло!
— Алиби — это хорошо! — грустно закивал головой Григорий. — А вот кто конкретно стоял рядом с баром?
— Ой! Да мало ли там синюшных околачивается! Я, конечно, не тебя в виду имела. Ты у нас человек солидный, уважаемый. Другим не ровня. А из тех, кто там находился, я только мужика из соседнего дома узнала. Такой маленький и лысый, ну, ты знаешь его? На колобка похож! Вспомнил? И под деревом на другой стороне Спец сидел. Да пустую бутылку из-под водки нянчил. Как всегда в угаре. А может, и с похмелья.
— А скажи, Мальва, ты в курсе закулисной преемственности? Бар теперь кому принадлежит? — Лещинский развел руками. — Федор мне так ни разу и не сказал, на кого он оформлен.
— Да здесь и секрета нет! Все на них троих оформлено было: на Федора и его родителей. Я их там часто видела, помогали очень много по хозяйству. Отец особенно. И добрые старики, может, даже слишком. Мне мать сегодня звонила и попросила и дальше у них работать. Хоть и плакала бедняжка…
— То есть сейчас бар принадлежит только им?
— И раньше принадлежал! Они же свои денежки все накопленные в него вбухали! До последней копеечки! Только в последние месяцы стали жить намного лучше, по-людски. А то во всем себе отказывали.
— Да… — разочарованно протянул Григорий. — А мне Федько все время рассказывал, что это он так умеет дела вести…
— Дела-то, может, и умеет… ой господи! — Мальва поправилась: — Может, и умел, да только бар он не за свои деньги выкупал.
— А какие у него отношения с местными бандитами были? — неожиданно спросил Григорий.
— Даже и не знаю! — официантка в удивлении приподняла брови. — Никогда никто с ним не ругался, уважительно так заходили, расплачивались нормально за выпивку. Ну, пошепчутся там иногда, посмеются. И все!
— И кто чаще всех наведывался?
— Да кто ж еще может тут шастать! Сундук ходил да прихлебатель его шестерочный Мята. И рожи до чего противные, а все из себя человеков корчить пытались! Тьфу ты, господи! И чего это Федор с ними общался, ума не приложу!
Следующий вопрос последовал по поводу симпатий покойного среди женской половины, но тут уже Мальва возмутилась:
— Григорий! Ты совесть имеешь?! Мне собираться надо! А ты про несуществующее спрашиваешь. Какая ж дура с ним захочет больше одного вечера провести? Он как наврет с три короба, так на следующий день на него уже и смотреть не хотят. То мама у него генерал! То папа — учитель Сахарова! Да если бы еще хоть врать умел! Позорище! — И совсем непоследовательно добавила: — Царство ему Небесное!

Следующим, с кем Григорию удалось столкнуться, был Спец. Длинный, но сильно ссутулившийся забулдыга с очень странной кличкой стоял за столиком одного из пивных баров и вяло улыбался каждому проходящему мимо. В тщетной попытке получить дармовую выпивку. Рукой он сжимал пустой бокал и время от времени опускал туда нос, словно вынюхивая что-то приятное. И даже выглядел относительно трезво. Когда он увидел Григория с двумя кружками пива, якобы оглядывающегося в поисках места, то чуть слюной не подавился от вожделения.
— Сюда… кх-м! Сюда, кх-м, кх-м! — он смешно махал двумя руками, забыв отставить пустой бокал. — Григорий! Ты же не куришь, а здесь свежесть от окна идет!
А когда Спец увидел, что одну из кружек предложили ему, то чуть не прослезился. И мелкими глотками осушил сразу пол-емкости. Затем отстранил от себя и с сожалением уставился на оставшееся пиво.
— Да нет, пиво хорошее! — прикинулся простаком Григорий. — Явно не разбавленное!
— А жаль, — медленно протянул Спец. — Было бы чем, я бы обязательно разбавил… Хоть водой…
— Ха! А водой-то зачем?
— Чтобы больше было… — и столько грусти было в голосе забулдыги, что Григорий ему посочувствовал:
— Бывает… Но ведь на работу вначале надо пойти. Ты почему ничего не ищешь? Сколько помню, только в барах и сидишь.
— Работать? — неожиданно Спец весь напрягся, и глаза его буквально засверкали. — На кого работать?! На этих ублюдков?! А они же потом меня и в грязь втаптывать будут?! Да лучше сдохнуть! Под забором! Как собака!
— Э-э! Да тебя, я вижу, кто-то неплохо на весь мир озлобил. — Лещинский помотал головой. — Так нельзя! Совсем в себе человеческое потеряешь…
— А я уже потерял! — неожиданно согласился Спец. И чуть ли не одним глотком допил пиво. Деликатно отвернувшись в сторону, отрыгнул. — Одна только и осталась радость — выпивка. Попробовал бы наркотики, так кто мне даст? Чтоб от них подохнуть, надо быть побогаче.
— Не все, кто побогаче, хотят подохнуть! — в последнее слово Григорий постарался вложить интонации забулдыги. — Почти все пожить мечтают. Правда, не всем удается. Вон, наш знакомый, бармен «Звонка», ушел из этой жизни. И наркотиков не понадобилось. А как все случилось, сейчас милиция разбирается. Меня спрашивали, может, видел я кого во время перерыва обеденного. Да ведь я на работе был. А вот ты всегда ж там крутишься? Может, кого и заметил?
При последних вопросах Спец вздрогнул, но когда поднял голову, в глазах читалось полное равнодушие и презрение ко всем проблемам человеческим. Он поднял пустую кружку на уровень своего носа и нагло заявил:
— Вроде кого-то и видел! Но память… Совсем усохла с похмелья.
Хоть Григорий и заинтересовался, но вида не подал. Да и не любил, когда на него давили или шантажировали. Поэтому он равнодушно пожал плечами и стал со вкусом глотать пиво из своей кружки. Затем вообще перевел взгляд в зал и стал выискивать знакомые лица. Реакция Спеца последовала незамедлительно. Он дрожащей рукой поставил пустую посуду на стол и заискивающе проговорил:
— Конечно, я там был! И видел, как сразу после закрытия в «Звонок» вошли Сундук и Мята.
— А как они вошли? — удивился Лещинский.
— Так ведь Федор на дверях стоял. Видимо, их и дожидался. Я тебе правду говорю, это не только я видел! И вообще мне это тоже странным показалось… — забулдыга склонился над столом и перешел на шепот: — Чего они в тот бар в обеденный перерыв пошли? Чего им там надо было? Непонятно…
Сдерживая внутреннее напряжение, Григорий крикнул стоявшему у стойки пареньку из его бригады:
— Ванюша! Возьми и мне два пива! — затем неспешно повернулся к Спецу и многозначительно спросил: — Не боишься этих мудаков?
— Может, и боюсь! — почему-то весело согласился тот. — Может, потом отрицать все буду. Докажи, что я такое говорил! А Сундук и Мята там были! И долго! Я даже не дождался их выхода. Побрел под мост… Думал, там друзей встречу…
— Если милиция их возьмет, то все проверит. Там ведь умеют…
— Запросто! Так этим гадам и надо! — с остервенением чуть ли не выкрикнул Спец. Даже обратив внимание на себя доброй половины зала. Он еще что-то хотел добавить, опять глаза его блеснули бешенством, но в этот момент Ванюша поставил на стол новую партию пива. Григорий отдал деньги, кивнул головой замершему собутыльнику, и тот с жадностью прильнул к кружке. Да так и выпил не отрываясь. А когда получил еще один одобрительный кивок на вторую кружку, то и ту опрокинул одним махом. И сразу «поплыл». Глаза моментально заволокла пелена тумана, голос обессиленно охрип, а губы безвольно приоткрылись. Но руки цепко держались за стол, и падать он явно не собирался. Не прислушиваясь к глухому бормотанию отключившегося алкоголика, Григорий отправился на поиски Сундука и Мяты.
Местную шушеру он не боялся. Скорее даже наоборот: те разбегались у него с дороги, словно мыши перед котом. Несколько столкновений и потасовок с его участием снискали ему репутацию очень злобного, умелого и кровавого бойца. Хотя в интересах обеих сторон это не подавалось широкой огласке. Отморозки не хотели ронять свой мнимый авторитет, а Григорий не хотел расстраивать жену по пустякам. Так что желающих оспорить его независимость в районе уже давно не находилось.
Ему удалось найти Сундука, да еще в придачу с Мятой, в одном из более пристойных кафе. По подсказке одного всеведущего человека. И уложиться во вполне обещанный жене срок. Пришлось, правда, немного повозиться для того, чтобы встреча протекала в более дружественной и спокойной обстановке. А то, лишь только они вышли из кафе на затемненную аллейку, оба, и Сундук, и Мята, набросились на него одновременно. К такому повороту событий Григорий был готов заблаговременно.
Мощный удар ботинком под ребра более приземистого и мелкого Мяты отправил того в глубокий и продолжительный нокаут. А от пудовых кулаков двухметрового Сундука и вообще не пришлось сильно уклоняться. Григорий резко присел, а когда двухметровая туша навалилась на него всей массой, резко встал. Затем двумя руками, словно штангу вверх, толкнул Сундука вверх и чуть в сторону. Падение хрипло крякнувшего тела пришлось на перила деревянной скамейки. Толстые деревянные брусья выдержали, а вот ребра нападавшего великана — нет. В дальнейшем разговоре Сундук вел себя очень тихо, дышал через раз, на полвдоха, а правой рукой постоянно вытирал обильно выступавший пот. Мята участия в разговоре не принимал, усиленно пытаясь восстановить надолго утраченное дыхание. Хрипел и размазывал по щекам обильно текущие слезы пополам с соплями.
— Прелюдия закончена, перейдем к делу! — Лещинский уселся на перила лавочки и многозначительно хрустнул пальцами ладони, сжав ее в другом кулаке. — Меня интересует буквально несколько вопросов. Вы на них отвечаете, и я решаю, что делать с вами дальше.
— А если не ответим? — с запинками в дыхании спросил Сундук.
— Тогда еще немного поработаете мне тренажерами, а потом я сдам вас милиции.
— А если мы не пойдем?
— Еще как пойдете! Даже устрою так, что этот, — Григорий кивнул в сторону хрипящего Мяты, — тебя на своем горбу потащит.
— Ты же мне, — задохнулся здоровяк, — ребра сломал!
— Повезло тебе! За неожиданное нападение я, как правило, руки и ноги ломаю. Помните Феликса? Тоже из ваших. Бывший. Сейчас на костылях прыгает. Ага! Уже второй год. Так это он мне под горячую руку попался! И еще радуется, что выжил.
— Так это ты его?! — скривился от изумления и боли Сундук. — А он говорил, что менты на зоне поломали…
— Он пусть говорит, что хочет, для вас же важно говорить то, что хочу знать я. Понятно?
— Понятно! — прошипел Сундук. — Но учти, мы братков не продаем!
— В гробу я ваших братков видал! И сам знаешь, в чем! Но я хочу знать, что вы делали вчера после половины четвертого?!
Здоровенный верзила даже дышать перестал от удивления. Затем растерянно посмотрел в сторону своего подельника. Тот стоял на коленях, упираясь руками в землю, но силы изобразить на своем лице недоумение все же нашел. Видимо, они не могли понять или вспомнить. Пришлось напомнить более грозно:
— И учтите: вас видели! Соврете мне хоть на одну минуту, ботинок прогуляется опять! На этот раз по вашим личикам! Потом тоже врать сможете: про злых ментов на зонах!
— Вчера… мы это, в полчетвертого… — видно было, каких трудов стоило Сундуку сложить связные предложения. — К этому Федору пошли. Там пробыли полчаса… Затем к другану моему…
— Стоп! Что вы делали у Федора?!
— Как что? Взяли деньги, выпили по рюмке и к другану…
— Забудь про другана! — Григорий явно стал терять терпение. — Почему вы деньги брали у Федора?!
— Да что ты так кричишь? Думаешь, мы у него вымогали? — Сундук попытался изобразить улыбку. — У нас с ним вполне честный бизнес. Конечно, в накладных мы всего не указываем. Ну, так ведь сам понимаешь — с такими налогами никто не хочет на папу работать! По одной бочке оформили, а остальные подвозим по мере опустошения.
— А с чем бочки? — уже не так строго спросил Григорий.
— С огурцами солеными и помидорами квашеными. Мне из моей деревни отец на тракторе привозит. Да ты сам наверняка не раз пробовал…
А во рту у Григория моментально скопилась слюна от приятных воспоминаний. Действительно: огурчики у Федора были просто восхитительные! Бесподобные и несравненные! Правда, и тут его покойный приятель навешал лапшу. Мол, поставки идут с экспериментального завода и по большому блату. Но не жадничал: когда у кого-то не было чем закусить, давал огурец бесплатно. Приговаривая: «Помни мою доброту! И мое умение повара шестого разряда!» Хотя у него даже третьего не было. А может, и второго. Григорий никогда не пытался посмотреть диплом хозяина «Звонка».
— И долго вы там были? — вновь продолжил он допрос.
— Сказал ведь: полчаса! По рюмашке — и на выход!
— Федор за вами дверь закрыл?
— А как же! Нече народ баловать!
— Может кто-нибудь это подтвердить?
— Странно, — Сундук непонимающе хлопал глазами, — зачем оно нам?
— Я спрашиваю, а ты отвечаешь! — Григорий подскочил к отшатнувшемуся громиле и отвел руку для удара. — Видать, много ребер у тебя лишних!
— Да я что? Только не помню там никого! — поспешил с ответом Сундук. Именно в этот момент его дружок что-то прошипел неразборчивое. Но гигант услышал, понял и оживился. — Точно! Там ведь Спец в кустах сидел. Мята у нас самый глазастый, даже удивился по первости, чего, мол, прячется? От нас, что ли? Видимо, боялся очень. Зашли мы за угол, а Мята и вернулся да выглянул. А этот Спец чуть ли не бегом к «Звонку» побежал. Так что если свидетель нужен, то у него спроси. Он явно нас видел. И знал наверняка, что я к другану направля…
— Слышь! — прервал его со злостью Григорий. — Забудь, куда ты пошел потом! Меня интересует только «Звонок»! И знаешь почему?
Сундук отшатнулся еще раз от такого напора. Охнул, даже постонал немного. Потом, видимо, что-то надумал, потому что сник и спросил скорбным голосом:
— Наверное, ты хочешь подгрести под себя бизнес с огурцами?
Лещинский не знал: злиться ему или смеяться. Такого тупоумия он еще не встречал в своей жизни. У него даже подозрения не возникло, что человек может так искусно его разыграть. И так естественно правдиво. Вряд ли! Такие типы в театрах не работали. Тогда что же? Они даже не знают о смерти Федора?! Кто бы мог подумать?! Пусть тогда узнают!
— Как раз в то время Федор погиб! Скоро милиция выяснит причину его смерти.
С минуту Сундук молчал. И все это короткое время на его лице сменилась целая гамма чувств. Неверие! Сомнение! Страх! Озарение! Понимание! Растерянность! Ужас! И злость! Если хоть один актер смог бы так сыграть, все остальные его коллеги в тот же миг умерли бы от зависти. Однозначно! Зато последовавшая первая фраза заставила удивиться Лещинского еще больше:
— Вот козел! Он же нам сто пятьдесят единиц за соления остался должен!
И этому восклицанию вторил не менее злобный рык Мяты.
Григорий только махнул рукой и пошел домой. Но отойдя пару метров, неожиданно даже для самого себя спросил:
— А почему у этого забулдыги такая кличка: Спец?
— Когда-то он ценным кадром был! — попытался засмеяться Сундук не к месту. — Служил даже в спецназе. Потому и Спец.

Всю ночь Григорий спал плохо. Проведенное личное расследование поставило еще больше вопросов, чем он получил ответов. Значит, все-таки были еще посетители в обеденный перерыв. Кто? Когда? Откуда?
Задавая себе эти вопросы, удалось заснуть лишь под утро.
Зато после подъема в мозгу сложилась мало-мальски приемлемая картина. Оставалось только выяснить маленькую деталь. И он проделал все оперативно и по-деловому. Звякнул шефу и, выяснив, что заказов пока нет, отпросился на пару утренних часов. Затем смотался к Тарасову и внимательно рассмотрел снимки, сделанные оперативной группой на месте происшествия. Возле верхней, открытой крышки подвала отчетливо была видна уроненная кем-то мисочка. А рядом рассыпавшиеся огурцы.
Пока ехали в машине, Григорий подробно описал свои размышления и логические выкладки. И Санька Тарасов со всеми согласился. Осталось только выяснить один вопрос: почему убийца это сделал?
Спеца нашли под его любимым местом ночевки: мостом. Вначале тот ничего не соображал, и Григорию пришлось просто-напросто плеснуть ему в лицо воды из припасенной бутылки. Когда забулдыга раскрыл глаза, то из его уст вырвалась только одно слово:
— Пить!
— Дам! Сейчас! — тут же согласился Григорий. — Но сначала скажи: за что ты убил Федора?
Они не ожидали услышать признание, но оно прозвучало. Кощунственное и страшное! Дикое и невероятное!
— Надоело мне все! Этот Федор врал больше всех, а жил неплохо! Думаете, трудно было ему свернуть голову? Раз плюнуть! У меня и на вас бы сил хватило, да возиться лень. А Федор! У него всегда огурцы были! А давал он мне не всегда. Я и тогда есть хотел, просил, а он говорит: «Думаешь, легко мне их солить и квасить? А потом раздаривать всякой бухоте?» И только когда я сказал, что он лучший повар на планете, он соизволил пойти за огурцами. А я в этот момент вспомнил, что соления поставляют ему Сундук и Мята. Я ведь все знаю! И вспомнил об этом, когда Федор из подвала вылез. А когда он нагло спросил: «Что надо сказать?» и протянул один огурчик, тут я и не выдержал. Залил ему в глотку несколько бутылок водки, не обращая внимания на его нежелание сотрудничать в этом радостном вопросе. Затем… Свернул ему шею да и толкнул вниз…

Выдумки… ложь… вранье… До чего оно людей доводит.

Фантасмагория предназначения

Гермес спешил. Сколько он себя помнил на этой работе, приходилось спешить всегда. Но сейчас он спешил особенно.
Что заставляло его так торопиться? Из собственного опыта он знал только одно: необычайная важность доставляемого им сообщения. Вот только каким оно окажется на этот раз? Радостным или печальным? Вернее не так: ОЧЕНЬ радостным или ОЧЕНЬ печальным? Другой причины для такой спешки он не видел. Доставляемая депеша ну никак не могла оказаться из разряда рядовых или средней значимости.
Короткое затемнение, привычная концентрация тренированного тела, и в следующее мгновение Гермес перенесся в очередной мир. Мягкий пружинистый прыжок с метровой высоты и почти в безостановочном движении ориентировка на местности. Так, сухая степь с большими холмами. Дорога. Значит, по ней. Совершенно без заминки повернул в нужную сторону и побежал. Жаль, что дорога покрыта крупными и неровными плитами колотого камня. Лайтару не используешь! Для старта на ней нужна ровная поверхность или свободное падение вниз не менее чем с двухкилометровой высоты. Лайтара… или более любовное название — Лайта. Рука привычно погладила небольшую доску с колесиками, удобно притороченную к левому боку. Сколько пространств ты помогла преодолеть! Но все равно добрую треть пришлось бежать на своих ногах.
Неожиданно Гермес услышал сзади себя шумное дыхание и громкий топот. Не может быть! Кто-то его догоняет! Кто-то бегает быстрей, чем он! Не оборачиваясь, прибавил скорости. Бешено вздымающиеся легкие стало покалывать. Но усилившееся дыхание приближалось. Причем быстрее, чем топот. Прежде чем удалось понять суть происходящего, рядом, в поле зрения показалась ЖЕНЩИНА. В белом платье, расширяющемся возле колен, она бежала, словно нереальный мираж. Нет, не бежала, а летела, лишь чуть касаясь босыми ногами грубых и неотесанных каменных плит. И какая она была красивая! Вот только почему она так тяжело дышит? Хотя, конечно, при подобном движении кажущаяся легкость — лишь обман зрения.
Гермес не без гордости заметил, что женщина чуть замедлила движение и заинтересованным взглядом осмотрела его фигуру. Еще бы! На такой работе просто вынужден всегда оставаться стройным и подтянутым. Уголки губ незнакомки дрогнули от поощрительной улыбки, мелькнуло белое платье, и в расширенные ноздри ударил легкий, но дурманящий запах разгоряченного женского тела. От проснувшихся эмоций сознание странно напряглось, а ноги стали заплетаться. Пришлось снизить скорость.
Тут же топот раздался прямо за спиной. А еще через мгновение Гермеса обогнал молодой парень в пятнистом костюме. СОЛДАТ! Прочные, не лишенные некоторой элегантности ботинки и создавали громкий шум. Бежал солдат легко, словно на тренировке. Без оружия. Без снаряжения. Куда? Увы, на ходу не поговоришь. Может, он гонится за женщиной? Вряд ли. По увеличивающемуся расстоянию между ними можно скорей предположить, что красавица недавно обогнала и солдата.
Дорога вильнула несколько раз между холмами и постепенно стала выравниваться, а потом и вообще превратилась в сплошную ленту асфальта. Дождавшись, когда подошв его сандалий коснется ровная поверхность, Гермес позволил себе обрадоваться. Лайта! Теперь твоя очередь! Отточенным движением отстегнул доску из ремней. Поставил на асфальт. Встал на Лайтару правой коленкой. Левую стопу пристроил спереди. Пяткой к коленке. Приподнял руки чуть вперед и развернул ладонями кверху. Выпрямил спину и приподнял подбородок. Очень красивая поза. Со стороны! А вот в исполнении — тяжелейшая процедура. Особенно после интенсивного бега. Но другим позам Лайта не поддается. Не слушается. Шевеление пальцами. Доска плавно тронулась с места и стала набирать скорость. Теперь его уже никто не перегонит!
Гермес редко вспоминал свое настоящее имя. Да и зачем? Во всех мирах таких, как он, звали только одним именем. И только в его родном мире подобную работу называли иначе: почтой. А таких Выбранных, как он, — ПОЧТАЛЬОНАМИ. Когда родители узнали о его Предназначении, то сказать, что они были потрясены и угнетены этим известием, — значит, ничего не сказать. Мать — знаменитая поэтесса — просто беззвучно заплакала. И замкнулась в себе. А отец — гениальный конструктор и создатель — неожиданно замолчал. Очень надолго. Лишь по прошествии нескольких дней он сказал первое предложение. Послал работать. И все! Только два слова.
Скальный нарост остался справа, а впереди показалась фигура в пятнистом костюме. Хоть и бегущая с прежней скоростью, но приближающаяся. Чуть позже слуха достиг более мягкий на асфальте топот. Гермес обгонял солдата без малейшего злорадства. У каждого своя дорога. А поговорить можно и потом. Если встреча повторится. Да и скорость нарастала. И за очередным поворотом он увидел белое пятно.
Поравнявшись с женщиной, Гермес непроизвольно сбавил скорость. Хоть вся его профессиональная сущность восставала против этого. Все чувства вопили, требовали увеличить скорость. Но разум отыскал маленькую лазейку для поблажки. Ведь любоваться не запрещено? Даже во время работы? Не запрещено! А как можно не залюбоваться этой стремительно бегущей красотой! Да можно вообще замереть от восхищения и превратиться в каменную статую! Еще можно…
Женщина несколько раз повернула голову в сторону Гермеса. И стала сбиваться со своего легкого, воздушного шага. Может, она оступилась? Но почему взглянула с осуждением? Так и смутиться недолго. Может, ей мешает пристальное его внимание? Похоже, если судить по ставшему аритмичным дыханию. Из чувства такта никакой бегун не станет мешать или навязывать свою компанию другому. Полюбовался — и вперед!
Лайта опять начала плавное ускорение. Но сразу за новым поворотом дорога стремительно пошла вверх. На неимоверно высокий курган. К тому же на середине подъема покрытие сменялось на огромные, положенные уступами плиты. Гермес редко рычал от раскаяния. Но сейчас это звериное действие выплеснулось из него, сметая все преграды в сознании. Момент утерян! Теперь для взлета не хватит скорости! Хотя… Неожиданно другая мысль принесла облегчение. Ведь можно набрать скорость и за курганом. А пока надо поддерживать азарт бега любой ценой. Даже ценой соперничества с женщиной и солдатом. Почему бы не ему первому достичь вершины кургана? Какой разрыв удалось создать? В данный момент неосторожный поворот головы назад мог нарушить шаткое равновесие. Не стоит даже оглядываться. Ведь шумное дыхание еще слышалось не так давно!
Лайтара стала стремительно сбрасывать скорость. Подъем слишком крут. Силы инерции хватило как раз до плит, уложенных скошенными вниз ступеньками. Пока пристегивал доску, успел оглянуться. Надо же! Женщина уже неслась у самого подножия! Ничего, его скорость в гору почти не уступала скорости бега по прямой. А если еще и постараться? Удалось! Гермес понесся гигантскими прыжками. Каждый раз, ступая уже на новую грань очередной плиты. Вот и вершина! Чуть подернутая туманным облаком. Самая верхняя плита, уложенная ровно. Вторая, уложена уж с уклоном. Начинается спуск… А где же третья плита?! Вместо нее несуразный конек крыши, покрытой красной черепицей. И за ней бездонная пропасть.
Невероятным усилием Гермес подогнул бегущие ноги и всем телом плюхнулся на последнюю плиту. Раскидывая руки в стороны. Пытаясь распластаться и затормозить всеми кусочками своего тела. Его несколько раз крутануло по шершавой плите, раздирая кожу до костей. И в последнем подскоке тело бросило на странную крышу. Краем черепицы ударив по груди. Выбивая из легких весь воздух. Окровавленные пальцы попытались остановить переваливающееся через преграду тело. Но только бессильно скользили по влажной от тумана обожженной глине. Его ноги поднялись вверх в последнем кувырке. Все. Это смерть! Пронеслось в сознании…
Но на миг раньше в уши ворвалось шумное дыхание. Женщина взлетела на курган как на крыльях. Но это ее и убило. Она расширенными глазами уставилась на пропасть, летящую ей навстречу, инстинктивно поджимая ноги и краем глаза замечая критическое положение тела Гермеса. Она успела сделать только одно движение. Уже ударяясь голыми ступнями о край крыши, со всей силы ударила рукой по опрокидывающимся ногам доставщика депеш. Останавливая его падение. Но при этом ускоряя свое. Белое, вращающееся пятно с криком ужаса понеслось в пропасть. Женщина не хотела умирать…
Пропасть оказалась не бездонной. Всего лишь метров девятьсот. Внизу в зеленой сумятице деревьев располагались каменные постройки. Хорошо заметное издалека платье так и скрылось между ними. А через короткое время снизу донеслись не то рев толпы, не то крики ужаса. Темнеющими от боли глазами Гермес пытался рассмотреть происходящее в пропасти. Уже и не надеясь восстановить покинувшее его навсегда дыхание.
Неправильно сросшиеся миры. Выворотка. Наросты времени и пространства. Калейдоскоп граней. Потерянные Углы. Несоразмерные Отражения. Такое место называли по-разному. Но почти всегда оно таило только одно — смерть. Конечно, чувства Гермеса, вернее, его врожденное предвидение опасности подсказывало чуть раньше единственно верный выход. Ускориться на Лайтаре и преодолеть по воздуху этот опасный участок. Но таким даром обладали немногие. И его коллеги очень часто гибли в таких ситуациях. Да и женщину это не спасло…
А солдат?! Гермес перекатился на бок и попробовал со стоном втянуть воздух в легкие. Кроме вспышки боли ничего не последовало. Тогда он принялся двигать брюшным прессом, пытаясь закачать нужный кислород хоть таким образом. Несущественно, но стало помогать. А топот уже явственно слышен. И когда раздался совсем рядом, в его сторону понеслось с мучениями выдавленное слово-шепот. Стой!
Солдат есть солдат. Такому хватает и минимального предупреждения. Да и скорость его была меньшей, чем у женщины. А уж про сноровку и говорить не приходится. Словно на показных учениях, он распластался намного лучше, чем Гермес. Вот только масса его тела продолжала толкать вперед. И если бы не подставленная рука посланника, солдат тоже бы рухнул в пропасть. Некоторое время он с хрипом пытался отдышаться. Лишь с благодарностью глядя в глаза спасителю.
Неожиданно Гермес почувствовал необъяснимую тревогу и почти машинально перекатился от края. Солдат на четвереньках последовал за ним. А еще через мгновение весь поднимающийся кусок крыши с черепицей рухнул вниз. Даже солдат содрогнулся от представленной картины их падения. Опять снизу послышались грохот и вопли. Не то яростные, не то печальные. В будущем ничто не могло задержать бегущих по этому участку дороги. Первая же наклоненная к спуску плита нависала над бездной. Со временем и весь курган обвалится в неудачно застрявший внизу кусок мира. Но когда это будет? И сколько жизней еще здесь оборвется? Вернее, внизу…
Похоже, солдат свою цель потерял. А может, у него ее и не было? Чуть осмотревшись по сторонам, он встал и замер. Но теперь он смотрел вопросительно лишь на Гермеса. Посланник тоже встал, морщась от боли и придерживая руками поломанные ребра. Регенерация организма уже работала на полную силу, но о беге в ближайшие часы нечего и думать. Интуиция без колебаний выбрала направление и повела влево, по вершине кургана. Туман сгустился, видимость упала до нескольких метров. Твердая земля сменилась песком. Затем отвердевшей от жары глиной. На ней особенно отчетливо слышался топот шагов идущего чуть сзади солдата. Это успокаивало. Вселяло уверенность.
Небольшой овражек. А за ним сплошной забор из красного кирпича. Или стена? Куда идти? Странно! Интуиция несмело указывает вправо. Значит, двигаться надо осторожно. Стоп! Железная калитка, изъеденная столетней ржавчиной. Нам туда. Вот только ручки нет. И не открывается от толчка. Солдат выходит вперед и наносит резкий удар ногой возле отверстия для ключа. Еще один удар. Еще десять. Сто. Ржавчина опадает целыми пластами. Вмятина углубляется. Появилась щель. Есть! Замок хрустнул. Парень в пятнистом костюме осторожно заглядывает вовнутрь, чувство опасности у него тоже хорошо развито. Чуть отстраняется, дает взглянуть Гермесу. Взгляду открывается немыслимо гигантский, полуразрушенный завод. Миллиарды тонн перекрученного, готового рухнуть в любой момент железа. А среди них три робота, бродящие с чем-то наподобие бензопил и вырезающие каждый кустик, каждую травинку вместе с корнем. Вырезающие монотонно и целеустремленно.
Неожиданно сзади все тело стало покалывать ледяными иголками. Гермес оглянулся и с содроганием увидел буквально в двух метрах молочный туман. Тот самый, с синими прожилками. Живой газовый хищник. Самая большая опасность на Выворотке. Посланник подталкивает недоумевающего солдата на территорию завода. После чего оба быстро заваливают дверь камнями. За ней — разочарованный стон.
Но и здесь опасность. С завидной скоростью роботы устремляются к людям. Цепи на пилах вращаются, отметая малейшие сомнения в их намерениях. Может, удастся прорваться мимо этих чудовищ за счет ловкости и быстрого бега? Вот только бежать посланнику трудно. Хорошо, что солдат молниеносными передвижениями отвлекает роботов на себя и те сосредотачивают все усилия на поимке более верткой жертвы. Но час такой погони вымотает кого угодно. А ведь удалось пересечь только половину территории завода. И солдат находит подходящую ловушку для монстров. Огромная платформа подвешена на большой высоте. На нее с соседних конструкций ведут три шатких мостика. Роботы уже плавно двигаются по ним, а солдат замер в центре. Там как раз крепятся уходящие в небо тросы. Солдат продел под мышки веревочную петлю и со спокойной улыбкой ждет железных монстров. Когда те достигли отметки невозвращения, изо всех сил дергает проржавевший рычаг. Платформа резко проваливается вниз. Высвобожденные тросы со звоном зазмеились в стороны, и один из них рассекает уже натянувшуюся веревку.
Солдат успел лишь приветственно махнуть Гермесу, оцепеневшему от переживаний. Подняв в воздух горы пыли, песка и красной ржавчины, платформа рухнула вниз. Сотрясая все мироздание. Соседние конструкции со скрежетом, визгом и грохотом стали заваливаться во вздыбившееся облако пыли. Погребая под собой все живое и неживое. Острой жалостью ударило по сознанию: не то чтобы поговорить, даже голос солдата услышать не удалось. Как, впрочем, и женщины. Ведь крик ужаса — это не голос.
Еще час Гермес пробирался чуть ли не на ощупь. И только благодаря путеуказующей интуиции наткнулся на точно такую же дверь, которую солдат разгромил с другой стороны завода. К немалому удивлению, изнутри ручка была. Хоть и пришлось повозиться с открытием.
А снаружи оказался совсем иной мир. И по усилившемуся зуду в руках Гермес понял: именно здесь он должен передать депешу. Отыскивая взглядом дорогу в нужном направлении, он не сразу заметил группу людей, стоящих возле него рядом. Люди со страхом смотрели на оставленную открытой дверь и с недоверием на отряхивающегося от пыли посланника. Пришлось им в нескольких фразах пересказать о действиях солдата и заверить, что роботов больше не стоит бояться.
А затем снова бег к виднеющейся полоске дороги. На счастье, она оказалась с ровным покрытием. Лайтара тоже не подвела. И уже через час Гермес торжественно протягивал депешу Отмеченному Властью человеку. Никто иной не мог коснуться запечатанного послания. А если бы и попытался это сделать, сразу бы исчез в клубке ослепительного пламени.
Отмеченный не спешил принять депешу. А по его глазам становилось понятно, что он предвидел подобное развитие событий и оно ему категорически не нравится. Но что поделать! И вот уже сильная, но трясущаяся рука вскрывает послание. Моментально ужесточившие черты лица. Лишение последней надежды. И громкий, отстраненный от всяких эмоций голос. О том, что их герой погиб. И долгая, полная тишина после этих слов.
Странный мир. Огромная толпа вокруг вся окаменела от горя. Почти у всех на глазах слезы. Но ни рыданий, ни стенаний или проклятий. Просто молчаливая покорность судьбе.
Первым заговорил Отмеченный Властью. Все здесь готово к… Суровый муж запнулся, не в силах вымолвить правильное слово… К тризне. Хотя готовились к пиршеству. Пригласил посланника тоже поесть за общим столом. Предложив предварительно освежиться после дальней дороги. Заплаканная девушка подхватила Гермеса под локоть и увлекла вовнутрь величественного здания. А через полчаса он уже прохаживался между неимоверно обильно накрытыми столами. Многие люди не ждали приглашений, ели, пили, тихо между собой переговаривались. Скорей всего здесь не в ходу была велеречивость и излишняя помпезность, присущая тризнам других миров. Но тихий шепот, стук приборов и звон бокалов навевали такую тоску, что даже думать о пище не хотелось.
Поэтому Гермес продолжал прохаживаться по залам до тех пор, пока не наткнулся на Отмеченного. Посланнику в любом мире разрешалось задавать вопросы тоже любые. Поэтому он поинтересовался такой глубиной грусти. Ведь даже в печали можно найти некоторое утешение при помощи музыки, например. В ответ последовало утверждение, что вряд ли кто из их народа в такой день сможет удержать в руках инструмент. Разве что сам посланник попробует. И на чем умеет? Только на пианино и гитаре? О первом инструменте Отмеченный Властью имел лишь общее понятие, а вот о втором высказался положительно. И тут же по раздавшейся просьбе его личная гитара была вручена в руки посланника.
Гермес вначале долго рассматривал необычный инструмент, который с тыльной стороны был выпуклым. Но больше всего вызвали непонимание пересекающиеся зигзагами по всей длине грифа полоски золотистой стали. Проходя над отверстием резонатора, они расширялись, сливаясь чуть ли не в единую полосу. Они и близко не походили на струны. Но как же на таком играть? Заметил устремленные на него взгляды, решил попробовать. Ведь если ЭТО называют гитарой, значит, играть на ней надо приблизительно в том же ключе.
Играть Гермес начал, просто обозначая аккорды на грифе и слегка касаясь подушечкой большого пальца полоски над резонатором. Звук раздался на удивление не гитарный. Нечто сводное между свирелью, флейтой и скрипкой. Как ни странно, но через какое-то время звуки сложились в весьма грустную мелодию. А посланник, воодушевляясь, играл все с большим умением. Но в один из моментов он почувствовал, что зигзаги под пальцами левой руки на грифе лопнули в нескольких местах. И мелодия резко стала меняться. Пугая звуком рваным, напористым и сокрушающим. Словно свежий ветер без спросу ворвался в помещение.
Неожиданно на плечо посланника легла тяжелая рука, остановившая импровизацию. Отмеченный отвел Гермеса в сторону и извиняющимся тоном попросил больше не играть. Уж слишком странной оказалась звучащая музыка, а для некоторых присутствующих даже чересчур веселой. Посланник лишь недоуменно пожал плечами, пояснив, что гитара скорей всего расстроена. Конкретно указав на появившиеся трещинки в зигзагах. Возникшее на лице Отмеченного изумление вытеснило даже вселенскую скорбь и печаль. Он долго и пристально рассматривал свой инструмент, бормоча, что такую гитару невозможно расстроить. Для этого надо быть либо жутчайшим варваром, или беззаветно любить музыку. Но ведь не может обычный, пусть даже с уникальными способностями посланник настолько любить музыку!
А Гермес музыку не просто любил. Он ее обожал. И если случались короткие перерывы в работе, всегда дома первым делом усаживался за рояль. Причем он не играл что-то конкретное, нет! Он просто любил извлекать звуки. Любые. Особенно странные и негармоничные. Мать чуть ли не падала в обморок от его изысков. Отец сразу же испарялся из дома. Старшие братья и сестры разругались с ним навсегда. А ближайшие соседи поднимали звуконепроницаемые перегородки. Но ругань и упреки ни к чему не приводили. И желание обучаться академически тоже не появлялось. Ни одного сочувствующего или пытающего как-то объяснить непонятное увлечение не находилось. Кроме одного человека. В последний год младший брат всегда старался находиться в музыкальной комнате. И слушать, как старший брат пытается извлечь нечто из несчастного инструмента. Его даже силой не могли оттуда вытащить. А уж тем более угрозами отдать на принудительное лечение. Зато после «концерта» младший братишка прямо-таки подпрыгивал от восторга, а потом еще несколько дней ходил задумчивый и сосредоточенный. И недавно выдал странную фразу. Мол, рояль — это полная ерунда! Мать, сурово сдвинув брови, нравоучительно заметила, что если еще и большой оркестр начнет играть такую же какофонию, то мир развалится на осколки. А отец с улыбкой добавил, что и на пастушьей свирели, при таланте, можно сыграть самые гениальные произведения. Младший брат не возражал, лишь пожал своими угловатыми плечами подростка. Добавив, что он еще над этим тщательно подумает. А думать он умел и любил. Да так думать, что все его наставники, профессора и учителя буквально на руках его носили и сдували малейшую пылинку. Видимо, потакая разрастающейся и болезненной мании величия.
Сейчас Гермес вспомнил о младшем брате и непроизвольно улыбнулся. При виде такого кощунственного отношения к постигшей их печали Отмеченный Властью содрогнулся. Вначале. А потом задумчиво предложил поиграть в уединении. Дабы никому не мешать, да и самому развлечься до нового Призыва. Вот только сможет ли посланник сыграть? Ведь то, что у них имеется, и инструментом назвать нельзя. Деловито проведя посланника через значительную часть города, Отмеченный на ходу пересказывал историю таинственного создания уникального предмета, который мог извлекать музыку, любые звуки и даже то, чему никогда не находилось определения. Когда он привел посланника в почти открытый огромный амфитеатр, то услышал опасения, что вдруг музыка опять не понравится горожанам. Тогда Отмеченный лишь успокоительно похлопал посланника по спине. Звукоизоляция не позволит никому вне этих стен услышать что-либо.
А само творение неизвестных мастеров поражало в первую очередь зрение. Круглый стол, в центре которого дыра для человека. Вокруг дыры по поверхности всего стола — хрустальное покрытие различной толщины. И уже на этом покрытии в экзотическом беспорядке лежали самые разнообразные предметы. В большинстве своем напоминающие раскрытые бутоны цветов, слегка перекрученные плафоны светильников, развешанные на подставках бусы, расставленные в беспорядке шары, призмы и пирамиды. Причем все это переливалось мерцающим, различным по оттенку цветом. Отмеченный, с несолидной для себя поспешностью, прополз под столом на четвереньках и встал в центре. Некоторое время он пытался вспомнить точки прикосновения, а затем короткими касаниями указательных пальцев сыграл незатейливую мелодию из пяти нот. При этом его лицо озарилось такой гордостью, словно подобные симфонии кроме него никто и никогда не играл. Хотя почему не играл? Играли! Много музыкантов опробовали здесь свое мастерство. Очень многие. У кого как получалось. Кто и таких нот сыграть не мог. А один до того доигрался, что здесь же и с ума сошел. Правда, перед умопомрачительством стал у него вырисовываться некий ритм в композиции. Но, видимо, не смог приручить инструмент до конца. Так и умер через год, со счастливой улыбкой и пуская слюну. Что? Конечно, никто не хочет Гермеса запереть в сумасшедший дом! Еще чего! Тут за всю историю несколько посланников свои умения показывали. Подурачатся несколько часов и бросают это дело. Хотя все признавали — невероятно интересная штука. После таких заверений Отмеченный поменялся местами с посланником и уставился на него в ожидании.
С чего начать? Гермес погладил хрустальное покрытие и сам же содрогнулся от щемящего душу стона. Коснулся в другом месте, и послышался говор лесного ручейка. Нажал на призму — раздалось размеренное уханье большого барабана. А вот эта грань плафона исторгла звуки аккордеона. В то же время со стороны продолжались сыпаться инструкции. Оказывается, любой звук может повторяться с нужным интервалом и сколько угодно времени. Надо только постараться удержать эту команду в памяти. Сила прикосновений тоже играет большую роль. Не всегда это — простое усиление звука. Чаще — переход на новый инструмент и большую численность. Там эхо, вот это все — специальные эффекты. По историческим данным еще и пол должен светиться какими-то особыми пятнами, но живых свидетелей такого явления не осталось. Даже видеть их лично Отмеченному Властью не удалось.
Затем еще с полчаса за Гермесом пристально наблюдали. Тот, нисколько этим не смущаясь, совершал невозможные в последовательности движения и упивался раздававшейся какофонией звуков. Каждый раз с восторгом вслушиваясь в незнакомые обертоны. Отмеченный успокоенно вздохнул и стал прощаться. Пояснив, что и он в молодости точно так же баловался. Что довольно-таки безобидно. Посланник понял, что здесь просто элементарно опасаются за уникальное творение и проверяют любого желающего за ним постоять. Обидеться, что ли? Оказалось, что не стоит этого делать. По тем же историческим данным, инструмент невозможно повредить. Так категорически заявил Отмеченный Властью перед своим уходом. И отправился на тризну.
Теперь Гермес уже без всякого надзора принялся за свои сумасбродные экспромты. Чего только он не делал! Разве что ногами не стучал по изящным и хрупким лепесткам, прозрачным плафонам и разноцветным геометрическим фигурам. Постепенно пришло осмысление, что у совершенно круглого инструмента есть левая и правая стороны. Затем стала вырисовываться непонятная связь между любой точкой на одной прямой, ведущей от музыканта наружу. Причем не только перпендикулярно к окружности, но и наискосок. Через некоторое время обнаружилось, что большинство точек реагировали лишь на одно воспоминание о них. А еще через два часа посланник стал впадать в транс. И даже не заметил, как пол под его ногами озарился цветовыми вспышками.
Независимо от сознания, а может и вопреки ему, Гермеса унесло. Далеко. Высоко. Туда, где еще никто не бывал. Туда, где обитает лишь нечто неподвластное и необъяснимое. Вокруг него грохотал прибой и пели птицы. Слышалась колыбельная, и взрывались вулканы. Скрежетали недра, и самозабвенно заливался соловей. Песни всех влюбленных сплелись в сказочный венок, а стенания всех несчастных перешли в скорбный шепот. Грохот всех водопадов не заглушал журчанья даже маленького родника. Звук раскрывающихся цветочных бутонов перекрывал все звуки и грохот войны, пожарищ и ураганов. И над всем этим властвовал детский, жизнеутверждающий смех.
А потом Гермес замер. Застыл, сраженный бессилием. И на долгое время оглох от обрушившейся на него тишины. Мир звуков перестал для него существовать. Он с удивлением смотрел на свои израненные пальцы. На свою кровь, забрызгавшую почти каждый предмет на грандиозном инструменте. На сотни тысяч людей, до предела заполнивших огромнейший амфитеатр. На их рты, открытые в беззвучных криках восторга и радости. На улыбки, искрящиеся глаза и вздымающиеся в приветствии руки. Лес рук. Океан рук. Безбрежный океан рук. Потому как верхний край амфитеатра сливался со сферой. Но даже на самой сфере, прямо над его головой тянулись к нему руки с летательных платформ, собравшихся со всех концов Вселенной.
И понял Гермес, что отныне он не посланник. А кто-то совершенно и кардинально иной. Вот только кто именно?

Хохочущий Шилимбо

Более жизнерадостного человека, чем Петр Губанов, вряд ли можно было отыскать во всем мире. Причем его непомерная веселость очень часто принималась окружающими за сумасшествие. Да еще в тяжелой форме. Та экзальтированность, с которой Петр воспринимал любую неординарность жизни, выливалась в громкий и несдержанный хохот в любом месте, в любое время дня и ночи и в любой обстановке. Ко всему прочему Губанов и сам умел так остроумно пошутить, что вполне мог сделать карьеру самого популярного артиста разговорного жанра. Единственное, что его при этом подводило, так это собственный… смех.
Ведь если шутка получалась удачная, то Петр первым складывался от гомерического хохота, и как бы зрители тоже ни корчились от такого зрелища и глубины рожденной экспромтом шутки, наступал момент, когда смеяться становилось больно, а то и вредно для организма, у которого могли и тормоза отказать. Что и подтверждалось часто подмоченной ниже пояса одеждой.
Зато сам Петр мог смеяться сутками напролет. При этом еще и острить, непревзойденно шутить или едко высмеивать тех, кого угораздило попасть в его прицел внимания. Чем и доставал любого врага, радовал своих многочисленных друзей и веселил всех оказавшихся поблизости зрителей.
Жил он бедно, но сносно. Как говорится: за звездами не гонялся, но и голодным спать не ложился. Помимо своей жизнерадостности Губанов отличался полным презрением к компьютерам и телевизорам. А все свободное время, которого у него была уйма, уделял чтению литературы. Вот только не каждая литература его радовала. И не то чтобы он не читал классиков, читал! Но делал это лишь с одной целью — найти в произведениях великих авторов нечто веселое и довести этот момент в своем воображении до абсурда. А потом долго и продолжительно смеяться…
Но чаще всего он сразу брался за книги, от которых ухохатывался на любой странице и на любой строчке. Такими книгами являлись сборники анекдотов, монологи известных юмористов и фэнтези. Причем фэнтези любая: от самой лучшей и популярной, до захудалой и никем не читаемой. Достаточно было Петру прочитать строчку: «В тот же момент бесстрашный хоббит нащупал в подпространстве нить и с ее помощью переместился в самую гущу схватки диких троллей со светлыми эльфами», как его до самой глубины пронзал радостный смех, прерываемый время от времени выкриками:
— Короткий! Волосатый! Нить он нащупал! И прямо в схватку?!!! Да еще с троллями! Дикими?!!! И эльфами? Светлыми?!!!.. А хоббит твою мать! Вот чудеса-то!!!
Немного успокоившись, Губанов переводил взгляд на другую строчку, запоминая словосочетание: «Беспощадный Палач вдруг почувствовал в своей оболочке возродившуюся душу и возблагодарил Триединого: — Спасибо, господи! Теперь я смогу убивать врагов веры без надоевших мне сомнений!» и разражался новым взрывом смеха.
— Палачу душу вернули! И кто?! Трижды единый! Ну теперь-то он порежет всех исчадий ада на лапшу!!! А вина-то их какова? Лишь одна: они не там родились! Вот бы этого автора в руки такого же палача!!! Тоже бы еретиком умер! Не иначе!!!
Вот так и жил Петр Губанов до своего тридцатилетия. И именно в день его третьего юбилея и свершилось нежданное и таинственное происшествие. Уже собравшись выходить из дому на встречу с друзьями, именинник заметил по часам, что время раннее и полчаса у него в запасе имеется. А посему решил себе поднять настроение, которое и так никогда не опускалось даже до нахмуренной брови, небольшим отрывком очередного фэнтезийного опуса. Удобнее усевшись в кресле, новорожденный открыл накануне купленный роман наугад и ткнул пальцем в первую попавшуюся строчку.
«Черт шумно выдохнул, и в воздухе ощутимо запахло паленой серой». И тут же книга задрожала в его руках от сотрясаемого смехом тела:
— А если бы он пил тройной одеколон?! Да и какой из читателей поверит, что от козлоногого пахнет именно серой?! Скорее навозом!!!
Затем его глаза пробежались еще по одной строчке: «Конечно, — согласился черт. — Договор будем подписывать кровью».
От резко накатившего хохота Губанов вытянулся в кресле струной и стал сползать на ковер. Даже обязательные комментарии на этот раз не могли прорваться сквозь шумные вздохи для набора новой порции воздуха. Лишь разок проскользнуло слово:
— … Кровью?!!!
Несколько минут новорожденный хохотал на мягком ковре, лишь сумев кое-как встать на четвереньки. Но за это время что-то странное произошло в комнате. По неясным признакам в помещении вдруг ни с того ни с сего появилось эхо. От этого стало еще смешней. Но и эхо усилилось тоже. Тогда Петр попробовал осмотреться и протер глаза, залитые слезами. Его взгляд тут же выхватил из обстановки новую деталь: в противоположном кресле сидело странное существо и громко смеялось. Вернее издавало звуки, очень похожие на смех. Но его лицо с бородкой и короткими рожками среди кучерявых волос выглядело серьезным. Отсмеявшись и над этим явлением помутненного разума, Губанов наконец приложил определенные усилия и таки забросил свое тело в кресло. И даже смеяться перестал. Почти. Да и эхо стихло. Тоже почти. Но лишь только пальцы собрались раскрыть подхваченную книгу повторно, как взгляд на всякий случай опять проверил противоположное кресло. И о, чудо! Уродец продолжал там сидеть как ни в чем не бывало. Мало того, по всей видимости, он и уходить не собирался. А присмотревшись к его ногам-копытцам, Петр осознал, что перед ним не кто иной, как обыкновенный, хоть и сказочный, сатир.
— Сатир?! — выдохнул Петр ошарашенно.
— Сатир! — подтвердило создание скрипучим голосом. А нашему герою много и не надо было: он только и успел выкрикнуть:
— Сатира мать!!! — как невероятные судороги веселости опять вытянули тело в дугу, затем свернули в баранку и безжалостно сбросили головой на пол. Благо, хоть ковер был нормальной шерстистости. Лишь минут через пять Губанов смог попросить:
— Ты только на меня серой не дыши!!! — и вновь подавился приступом смеха. Через три минуты даже тренированное тело именинника не выдержало судорожных сжатий и, собравшись с силами, поползло к туалету. Оттуда Петр уже вышел на своих двоих и, счастливо всхлипывая, обратился к никуда не исчезающему существу:
— Слышь, козлик, которого бабушка сильно… ха-ха-ха! Извини, остановиться не могу… Тебя потрогать можно?!
— Нельзя! — рассердился неизвестный пришелец.
— А почему?
— А потому, что перед тобой царь всех сатиров! Хохочущий Шилимбо!
И столько торжественности было в интонации козлоногого, что Петр, никогда в жизни ни кому не веривший на слово, поверил. Не до конца, конечно, но замереть от удивления все-таки смог.
— А чем докажешь, что ты царь?
— А тем, что пришел тебе дать много денег.
— Да ты не царь! Ты — юморист! — грохнул Петр новым взрывом смеха. Вся дальнейшая беседа так и происходила под громкий хохот Губанова и под нервный смешок царя сатиров.
— Да нет! Шилимбо никогда не врет! И чтобы убедить тебя, давай договоримся о сумме. Хочешь миллион?
— Даже в евро?
— Без проблем!
— А почему только миллион? Хочу десять!
— Принято! Ты заявил о желании иметь десять миллионов евро!
В тот же момент за спиной козлоногого появилось огромное табло, на котором загорелись огненные цифры: 10 000 000.
— Стоп, стоп! — стал более тщательно обдумывать происходящее Петр. — А что, уже сумму изменить нельзя?
— Опять-таки не могу говорить неправду, а жаль… — Шилимбо тяжело вздохнул и стал с явной неохотой признаваться: — Можно, но только в сторону… повышения.
— Да?! — обрадовался именинник. — Тогда уж давай округлим до ста миллионов. Чего мелочиться?
— Принято! — воскликнул козлоногий и засмеялся. Но как-то радостней смех у него стал получаться, чем раньше. В тот же момент на табло добавился один нолик.
— Но сразу предупреждаю, убивать, воровать и подписывать что-либо кровью я ничего не буду! — при этих словах Губанов гордо задрал подбородок. — И с фальшивомонетчиками связываться не желаю.
— А и не надо! Есть, конечно, несколько условий, как же без них. Но они касаются чисто технических сторон получения богатства, и ты их решишь без проблем. И не смейся так счастливо: трудности у тебя все-таки будут!
— Я вообще не пойму, за какие такие заслуги мне обещают несметные сокровища?
— Все очень просто! — Шилимбо выставил руку вперед и стал загибать свои пальцы с налакированными ногтями. — Во все времена я был самым великим и радостным смеяльщиком. И по праву стал царем среди сатиров. Но в последнее время ты так достал своим хохотом наш мир, что мне, Хохочущему Шилимбо, пришлось срочно принимать меры. И я решил избавить тебя от самой мысли смеяться. И тем более смеяться радостней, чем я.
— А палача почему не послали?! — Петр представил, как его пытают смехом, и в бессилии стал вытирать сочащиеся из глаз от смеха слезы.
— Нет такого у нас влияния на вашу действительность, — признался царь сатиров. — Но я нашел другой выход: очень большие деньги или их отсутствие навсегда должны лишить тебя радости жизни.
— Скорей наоборот: я только и буду смеяться над тобой всю свою оставшуюся жизнь!
— В вашем мире такое невозможно: еще ни один сильно разбогатевший человек не стал более веселым. Со временем ты сам поймешь и подтвердишь эту аксиому. А если ты не сумеешь воспользоваться своим богатством, то…
— То тогда опять останусь прежним и буду еще больше радоваться жизни! — перебил его Петр, от хохота елозя ногами по ковру.
— … То тогда сожаление разъест твою натуру, словно кислота, разъедающая хлопковую ткань. Это тоже теоретически доказано и проверено длительной практикой.
— Ага! Что-то я такое подобное читал… Про украденный смех, кажется? И ты хочешь мой смех забрать себе за большие деньги?
— Нет! Мне хватает своего смеха. А вот твой раздражает и мешает.
— Ну ладно, коли так. — Петр, пошатываясь, встал с кресла и решился: — Давай свои деньги и свободен. А то меня друзья заждались в пивбаре. Праздник ведь…
— Хорошо! Но как не имеющий возможности соврать, хочу сразу напомнить: сумму ты можешь увеличить… — И столько надежды послышалось в голосе сатира Шилимбо, что Петр, пожалуй, впервые в своей жизни внутренне насторожился. Либо царек козлоногих явно помешан, либо здесь кроется какая-то ловушка. Поэтому он сказал без малейшего колебания:
— Мне и ста миллионов за глаза хватит. Давай!
— Не так сразу! — захихикал Шилимбо. — Вначале решим два технических вопроса передачи денег, а потом я тебе расскажу условия их получения. Итак, вначале назови два кодовых слова, после произнесения которых определенная машина из подпространства станет подавать тебе деньги.
— Слова могут быть любыми?
— В любом сочетании!
Петр пробежался взглядом по комнате и наткнулся на любимый плакат, на котором сшибались две стенки регбистов. На переднем плане виднелся быкообразный игрок, на майке которого красовался сорок второй номер.
— Сорок два! — выпалил Губанов, не задумываясь.
— Принято! — и в тот же момент на светящемся табло появились слова «сорок два». — Теперь довожу до твоего сведения, что евро мы тебе можем доставить в одном эквиваленте: монетой в один евро. Хотя понимаю твое стремление иметь всю наличность пятисотенными купюрами. Но! Тут уж все зависит от машины, а печатать фальшивки она не будет. И просто будет выдергивать одноевровые монеты по всему миру и собирать тебе. Осталось только назвать скорость, с какой монеты будут падать из подпространства. Например, одна или две монеты в секунду.
Что-то в этой технической формальности Петру не понравилось еще больше, и он стал рассуждать вслух:
— Так ведь они падать будут, небось, всю ночь! Всех соседей перебудят. А соседи у меня и так почему-то слишком нервные. А если я назову скорость, менять потом можно будет?
— Можно. Но… лишь в сторону уменьшения! — нехотя признался Шилимбо.
— Тогда пусть будет — сто монет в секунду! — для остроты ощущений выдал Петр. — Грохотнет пару минут — и тишина…
— Принято! — голос у сатира стал таким, словно он сжевал три лимона без сахара. Лишь светящееся табло живенько так высветило в третьей строчке: «100 евро в секунду». — Менять на уменьшение будешь?
И опять в голосе царя послышалась надежда. Губанов со всей скоростью своего более чем скромного математического таланта пытался хоть примерно высчитать время выпадения в осадок ста миллионов. Но мозги явно давали сбои: в ответе получались какие-то несуразные цифры. В душе он уже предвкушал, как он будет гомерически хохотать, когда выяснится, что все это просто талантливый розыгрыш друзей, приуроченный ко дню рождения. Поэтому равнодушно махнул рукой:
— Пусть так и остается!
— Подтверждено! — после этого восклицания Шилимбо рядом с первым вдруг появился второй экран, и царь козлоногих сатиров стал перечислять условия, которые должен был выполнить Петр Губанов. Лишь только гость называл очередное условие, как оно тут же вспыхивало искрящейся строчкой на табло и замирало ровным свечением.
— Первое: никто из людей не должен увидеть ни самого процесса появления денег, ни самих монет в течение суток после того, как ты станешь их владельцем. Второе: ни один человек не должен оказывать тебе помощь или знать о том, что ты получаешь деньги. Третье: монеты ты должен принимать лично в сложенные лодочкой ладони. Четвертое: ни при каких обстоятельствах ладони не должны разойтись. Если это случится, поток иссякнет и уже полученные монеты исчезнут.
— Как же это?! — воскликнул Губанов от возмущения. — Ведь столько монет у меня ни за что в ладонях не поместится!
— Ты главное руки держи! Монеты будут туда падать и пересыпаться через край. А с пола ты их позже соберешь.
— Тогда я готов! — Петр сложил ладони вместе и только собрался произнести словосочетание «сорок два», как царь Шилимбо расхохотался:
— Постой! Так ведь совсем не будет интересно! Я просто обязан сказать правду: впереди у тебя еще сутки. За это время ты можешь все продумать и подготовить. И учти: мы будем за тобой следить постоянно!
— Зачем?
— А чтоб смеяться!!! — и козлоногий сатир так захохотал, что хозяин квартиры вздрогнул от неожиданности. Впервые он видел себя как бы со стороны. И впервые подумал так о постороннем существе: «Наверняка он полный идиот! Или сумасшедший!»
А Шилимбо немного успокоился и пояснил:
— Может случиться и так, что деньги станут невидимы и неощутимы любому живому существу, кроме тебя. Если ты не выполнишь условия. Но тогда мы будем смеяться еще громче. При этом деньги всегда будут с тобой в любых количествах и по первому же твоему зову. Даже если ты сможешь ими пользоваться после соблюдения всех условий.
— Как это?
— Тоже все с помощью подпространства. Деньги будут всегда рядом с тобой. Но видеть их никто не сможет, кроме тебя. И нащупать, повторюсь, тоже. Поэтому, если ты станешь богатым, тебе будет достаточно протянуть руку и взять монеток сколько надо. А если ты проиграешь, то всю свою жизнь будешь видеть утраченные тобой капиталы. И даже пересчитывать их руками! Но! Кроме тебя ни одна живая душа их не ощутит и не увидит.
— Здорово! Это ж мне и банка не надо будет! Но если я буду тратить деньги, то куча постепенно будет уменьшаться?
— Конечно, поживешь — увидишь! А сейчас мне пора! — царь козлоногих стал постепенно растворяться в воздухе.
— А если у меня еще вопросы какие возникнут?
— Решай их сам по мере поступления! — нагло заржал Шилимбо.
— Так я тебя уже и не увижу? — забеспокоился неизвестно отчего Петр.
— Увы! Только услышишь!.. Когда мне будет очень смешно! Да и тебя наверняка друзья заждались…
— Точно! — воскликнул Петр, бросая взгляд на часы. — Я ведь уже на полчаса опоздал!
Но когда он снова повернулся к своему гостю, от того только и осталось что почти невидимое туманное облачко. Но и оно рассеялось легким дуновением сквознячка через секунду. Губанов помотал головой, глянул на себя в большое зеркало и расхохотался от своего озабоченного вида.
— Вот так люди в дурку и попадают! Твою сатира мать! — прокричал он на бегу и разражаясь новым приступом смеха. Слетев по лестнице, он выскочил на улицу и замер на короткое время, с удовольствием втягивая в свои легкие порцию свежего воздуха. И в тот же момент отчетливо услышал смех Хохочущего Шилимбо. С неба. С минуту Петр стоял, затаив дыхание, а затем схватил за рукав озабоченного пенсионера.
— Извините! Вы слышите этот дикий смех сверху?
Прохожий скользнул взглядом по небу, смешно пошевелил ушами и буркнул, вырывая свой рукав:
— Вам показалось!
«Ага! Значит, сразу после пивной направляюсь на обследование! — решил Губанов и уже двинулся в нужную сторону, как новая мысль пришла в его голову: — А вдруг мне и в самом деле этот визит не примерещился? Уж больно царек выглядел натурально. Но с другой стороны: с чего это ему меня делать богачом? Неужели я ему так своей веселостью мешаю? А кто их там знает! Скорей всего просто поиздеваться решил. И условие какое-то дал явно невыполнимое. Ведь недаром он до сих пор надо мной смеется…»
Но хохот с неба стал намного тише, а когда Петр решительно повернулся и стал возвращаться в дом, то и вообще замолк.
«Вот оно что! Шилимбо явно не заинтересован, чтобы я подготовился как следует!.. Ну и чушь все это! Хотя если табло до сих пор висят в моей комнате… Надо проверить! А если висят, то и обдумать все тщательно».
Когда он вернулся домой, то первым делом присмотрелся к светящимся табло. Их ничего не держало, никакие провода к ним не подходили, и рука проваливалась сквозь них словно через обычную пустоту. Хихикая над проносящимися в голове вариантами предстоящего чуда, Петр прошел к столу и достал из ящика старый калькулятор. Уселся в кресло и стал подсчитывать:
— Так! Сто миллионов. И звучит-то как! Делим на сто… Ха! Всего миллион секунд остается! Теперь… Минута — шестьдесят секунд. Час — шестьдесят минут. Перемножаем… Три шестьсот. А теперь делим лимончик на три шестьсот и получаем: сколько часов будет в мои руки падать дождь… Хм! Че-то я ошибся… Внимательно! Так… Опять — то же самое! Что за ерунда?!
Но и последующие вычисления давали один и тот же результат: двести семьдесят семь часов и семь десятых!
— Ах, вот оно что! — забегал по комнате Губанов в радостном озарении. — Вот где собака с рожками зарыта! И верно: какой человек чуть ли не двенадцать суток сможет держать ладони ковшиком?! Ха-ха! И помогать нельзя! Ни пить, ни есть подать… Ой! Умора: ни на горшок сходить!!! А спать-то как?! Ну, Шилимбо! Твою мать козлоногую!!! И как хитро меня на сотню лимонов раскрутил?! Жадность меня подвела! Взял бы один… Хотя нет, почему один? Десять!!! И ляля! Посидел бы на горшке и на диете чуть более суток — и смейся над придурком рогатым! Так ведь нет — теперь он надо мной потешаться будет!!! Так мне и надо! На большой каравай — хавло не разевай! А если бы по три евро в секунду заказал?! У-у-у-у-у!!! Издох бы от старости!
Так он бегал с восклицаниями и смехом довольно долго. Но вдруг неожиданно остановился у светящегося табло. Ожесточенно почесывая голову. Затем стал рыться в ящиках стола, выудил на свет пять монет достоинством в один евро и обычную линейку. И приступил к скрупулезным измерениям и подсчетам. И опять результаты его изумили и подбросили из кресла:
— Сто!!! Почти сто шесть кубических метров! Да мой дом рухнул бы к чертям собачьим! Даже вес подсчитывать не надо! Ну, Шилимбо! Хитросделанный козел! Правду он говорит… Хотя… Я же не спросил: сколько этот кошелек будет весить? А почему? Ясно — почему: кто бы на моем месте в такое поверил? Да никто!
Но чем больше Петр Губанов размышлял, тем больше склонялся к выводу, что рискнуть все-таки стоит. Пусть это даже глупый розыгрыш, но и тогда будет лишний повод посмеяться несколько месяцев. А если после кодового словосочетания монетки не начнут сыпаться, всего-то и делов! Можно тоже сразу начинать смеяться. Вот только подготовиться к такому событию стоит тщательно. Да так, что бы потом не было мучительно больно за бесцельно потраченные сутки, которые надо употребить на подготовку. Просто повезло, что до бара не добежал. Сейчас бы наклюкался, вернулся бы домой, сложил бы ладони по пьяной лавочке и… Адьес лимоне-с! Привет шизонес! Ведь прав козлохвостый: жизнь явно потеряла бы массу своей привлекательности после того, как дом завалился или монеты стали бы сыпаться через лопнувшие окна на улицу.
Раз определенное решение принято — осталось лишь воплотить его в действие. Даже ночью Петр умудрился сделать массу нужных и необходимых мероприятий. А самое главное — занял точно подсчитанное количество денег. С утра он позвонил на работу и взял отпуск за свой счет на две недели. Затем через цепочку друзей и знакомых арендовал огромный, в три этажа подвал старой поликлиники, которую собрались через месяц сносить. Еще несколько часов ушло на закупку всего необходимого. Затем час на то, чтобы забаррикадироваться изнутри подвала, обезопасив намечаемое богатство от постороннего взгляда. Была, правда, и вторая дверь. Из толстого и почти нержавого железа, но арендатор убедительно доказал, что ключи от нее давно утеряны. А разбить ее можно лишь несколькими снарядами. Петр ему поверил, но перестраховаться не отказался. Изнутри он подпер железную дверь несколькими бревнами. Да еще и зафиксировал их концы намертво.
И лишь потом приступил к оборудованию намеченного гнездышка. Для этого над лестницей, круто уходящей вниз, он соорудил деревянный помост. На нем установил стол, несколько кресел, стульев. Поверх всей мебели он разложил теплые одеяла, подушки и несколько валиков. Ведь спать придется скорей всего сидя в кресле или лежа в лучшем случае на столе, а менять положение тела надо будет довольно часто, даже во сне. Хорошо хоть не зима лютая во дворе, а то бы без подогрева не обойтись. Но в подвале и так всегда сыро и прохладно. Так что мерзнуть не хотелось.
Затем вооружился массивным ломом и отправился в небольшое помещение санузла, которое располагалось чуть в глубине верхнего этажа подвала. Именно из-за действующего туалета Петр и остановил окончательный выбор на этом месте. Хоть маленькая комнатушка грозила наполниться монетами в течение первых же посещений, но выход был придуман моментально: пробить пол прямо перед унитазом. Что Губанов и сделал за каких-то сорок минут. Теперь дыра, дышащая сыростью, чернела огромной пустотой. Но зато давала уверенность, что в нижней комнате хватит места для доброго десятка кубометров монет. Для слива воды была сделана специальная петля из проволоки, и достаточно было нажать на нее ногой, словно на педальку.
Для того, чтобы впоследствии садиться на унитаз, Петр придумал и приготовил специальную одежду в виде балахона, но с большим разрезом сзади. То есть с занятыми руками не придется расстегивать ремень и снимать штаны. Вот только невозможность одной обязательной обычно процедуры будущий миллионер воспринимал с содроганием. Ведь не день все-таки и не два придется обойтись без туалетной бумаги. А по большому счету без мыла и теплой воды. Умывальник, конечно, был. Да и зубную пасту приготовил, но как оно получится на практике, предположить не мог. Мечтая хоть иногда пожевать пасту во рту и пополоскать таким раствором зубы.
Далее Петр приступил к размещению продуктов. С водой получилось проще всего. Сорокалитровый бачок из нержавейки разместился на удобной подставке в углу помоста. Чистую воду из него он намеревался пить с помощью двух надежно закрепленных у горловины и опущенных длинными концами вниз резиновых шлангов. Потянул из шланга — и отдыхай. Хоть на первое время и было приготовлено несколько бутылок лимонада, из которых торчали пластиковые трубочки. Твердую пищу в виде колбас, окорока, хлеба, сухарей, печенья и даже фруктов он разместил на специально приделанных по контуру настила полках. А большинство так вообще подвесил на веревках. Подобная предусмотрительность была проявлена из-за попискивающих в глубине подвала крыс. Несколько часов, в том числе и одни электронные, были размещены по всему периметру ярко освещенного гнездышка. Десяток самых любимых книг из жанра фэнтези приготовил для чтения возле специальной подставки. И даже провел тренировку: взять книгу зубами, положить на подставку, открыть подбородком, а потом перелистывать носом.
На тонком металлическом тросике подвесил к потолку рюкзак с неприкосновенным запасом. По расчетам, рюкзак должен был пригодиться в последние сутки, когда надо будет только охранять сокровища. В рюкзаке находился полный комплект вещей и продуктов, пригодных для выживания в любой местности в течение нескольких дней. Да фляга со спиртом.
В оставшийся час перед «Великим Стартом» Петр раскрыл принесенный с собой термос и в последний раз перед длительным перерывом съел несколько порций наваристого и горячего борща. На второе — блюдо, приложившись к тефтелям, залитым грибным соусом. Отменный ужин придал ему обычное расположение духа и привычную веселость. Даже намеченную сигарету Петр решил не выкуривать: все равно решил бросать. А вот в санузел сходил в принудительном порядке. Проверив напоследок его работоспособность.
Затем, посматривая на стенные часы и сверяя их показания с наручными, медленно и торжественно надел на руки сшитые плотно по ребру ладони перчатки из толстой кожи, встал над уходящей вниз дырой и выставил соединенные таким образом ладони вперед. Громкий крик разнесся по сырому и огромному подвалу:
— Шилимбо! Я готов! Если ты меня обманул, то умрешь от моего хохота! Обещаю!
Тут же эхом послышался далекий хохот. А Петр рассмеялся в ответ:
— СОРОК ДВА!
В первые две секунды невероятного напряжения ничего не произошло. Но затем в ладони ударила такая тугая струя монет, что от неожиданности Губанов наверняка бы расставил ладони. Его выручили предусмотрительно сшитые перчатки. Еще с десяток секунд он очумелыми глазами смотрел на сверкающий водопад, а потом так расхохотался, что непроизвольно попятился и сел в кресло. Поток монет последовал за его руками, переполняя сжатые ладони и мелькающими потоками скрываясь в глубинах подвала.
— Шилимбо! Дружище! Прости меня за неверие: ты действительно говорил правду. Хоть… Все равно ты порядочный… царь!!!
Эйфория получаемых денег совсем отпустила последние тормоза и сосредоточенность Петра Губанова. Его экзальтированность выплеснулась наружу и слилась с потоком звенящей и завораживающей стали. Несколько часов он не замечал ни времени, ни своего состояния. Лишь в глазах все больше и больше мельтешило от сверкания, да в горле все больше пересыхало от непрестанного смеха.
Именно горло и вернуло к действительности. Пить захотелось ужасно. В ход сразу же пошла одна из бутылок с лимонадом. Заодно губы подхватили твердый сухарик, и рту нашлось более интересное занятие, чем исторгать лишь смех и хохот. А Петр стал экспериментировать. Опустил руки вниз. Струя так и продолжала бить в ладони строго им перпендикулярно. Руки чуть согнул в локтях. То же самое. Стал ближе подносить к лицу, присматриваясь, откуда берутся монеты. Но так и не понял. В какой-то момент даже показалось, что они вылетают из носа, но дальше продолжать не хотелось.
Затем, сидя в кресле, помаленьку перевернул ладони лодочкой книзу. Эффект оставался прежним. Разве что напор монет перестал давить так внушительно. Чем Петр сразу же и воспользовался. Улегся спиной на стол, закинул руки над головой и заснул с блаженной улыбкой победителя. Тем более что прошлую ночь он так глаз и не смыкал. Ему снились дальние края, круизные лайнеры и невероятные по роскоши особняки. А почему бы и нет?
Через восемь часов он проснулся бодрый, хоть и немного помятый неудобной позой. Оставляя за собой хвост из сверкающих монет, словно комета Галлея, совершил утренний променад и приступил к завтраку. Затем долго смеялся над очередным фэнтезийным опусом автора, с явно больной и извращенной фантазией. Там по сюжету скрещивали эльфов с гномами и пытались получить новую породу драконов. Потом обед… Ужин… Сон… Хотя спать он своему организму не запрещал в любое время. Наплевав на режим и здоровый образ жизни. Завтрак… Обед…
Сон… Ужин… Сон…
Неприятности начались на шестой день. Одна из колбас покрылась белой плесенью, но съесть ее было надо в первую очередь. По расчетам. А что такое плесень? Пенициллин! Вот Петр ее и приговорил на завтрак… А под вечер желудок-то и зашалил. Вследствие чего долгое время поток монет ссыпался вниз через другую дырку. Но обнаглевшие в последнее время крысы воспользовались этим моментом продолжительного затишья для массированной атаки на съестные припасы. То ли в подвале засыпались все их основные норы с питанием, то ли выходов больше не осталось, но наглые твари в последнее время подбирались к настилу все ближе и ближе. Когда Петр, словно Олень Золотое Копытце, прискакал в свое гнездышко, оттуда сыпануло с десяток серых бестий. Что толку было швырять в них монеты ногами? Часть пищи была безвозвратно утеряна. Да еще и нечитаную книгу умудрились изгрызть. Хотя обрывки после этого читались еще с большим азартом и интересом. Да и Хохочущего Шилимбо Петр упорно старался не слышать.
На седьмой день пришлось зубами перепрятывать оставшуюся пищу на время непрекращающихся походов в туалет. Желудок хоть и успокаивался, но продолжал беспокоить. Помимо этого все тело стало невыносимо чесаться. Особенно в местах особо нуждающихся в личной гигиене. У Петра даже возникли некие подозрения на маленьких совсем существ, но если крысы их могли занести на одеяла, то откуда могли взяться еще меньшие? Ведь по странному стечению обстоятельств за две недели до своего последнего дня рождения Губанов прошел очередное обследование и ни с одной женщиной с той поры близко не общался. Несущийся откуда-то из дымоходных стволов смех усилился.
На восьмой день, когда Петр полоскал зубной пастой рот, по неосторожности целый рой монет низвергся в миниатюрный умывальник. И тот уже к вечеру засорился намертво. Шилимбо это тоже изрядно повеселило. Перчатки на краях стали протираться, и сквозь дыры стали видны покрасневшие участки кожи. Видимо, где только монеты по миру не собирали!
На девятый день раздражение тела стало переходить в постоянное жжение. В связи с чем Губанов додумался пустить воду в умывальнике, усесться на горку монет в раковине и хоть таким образом провести частичное омовение. В первый раз у него получилось просто превосходно. Во второй — еще лучше. А вот в третий… Умывальник рухнул под тяжестью евронесущего тела, и Петр только чудом не получил тяжелой травмы. Но вот хлынувший в сторону поток денег неимоверно удачно, сразу и навсегда забил унитаз. Впервые в своей жизни Губанов еле сдерживался, чтобы не заплакать от грохочущего хохота осатаневшего от радости Шилимбо. Но затем представил, какой смешной фильм смотрит где-то царь козлоногих, и сам тут же разразился ответным истерическим смехом.
Первая половина десятого дня прошла в стойких мучениях и борьбой с длительным воспитанием. Но потом Петр плюнул на условности, вспомнил о несчастной жизни отсталых обитателей своих любимых книжек и выделил для нужд организма один из углов. Но когда увидел, что металлические деньги тут же засыпают дурно пахнущие места, философски решил просто впоследствии не брать оттуда ни одной монеты. Мол, мне и так хватит!
Мало того, он стал замечать за собой, что смотрит на евро если не с омерзением и брезгливостью, то уж с полным равнодушием точно. И часто подумывал: «Оно мне надо? Сидел бы себе сейчас с ребятами в нашем любимом месте. Пил бы пиво. Приставал бы к телкам. И ржал бы до опупения! А сейчас?! Весь в дерьме и презренном металле! Купил меня коварный Шилимбо! Купил!» Руки стали неметь и почти потеряли чувствительность. Возникали обоснованные предположения, что на остаток жизни они так и останутся искривленными и… сложенными.
На десятый день случилось самое страшное и непоправимое: погас свет. В разгар обеда. Петр долго и бесполезно попытался узреть расширенными глазами электронные часы и запоздало пожалел, что не догадался вставить батарейку. Хотя, может, это явление временное? Но прошло несколько часов, и стало ясно: свет отключили бесповоротно и до конца света. Но Петр мечтал лишь об одном: чтобы завтра ретивые строители не начали сносить здание.
— Два дня я продержусь! — убеждал он себя вслух. — А уж последние сутки без труда покараулю свое богатство! Жаль, фэнтези читать не смогу. Но… я ведь помню лучшие перлы дословно! Как там: «она подбрасывала в руках кусок первородного пламени, и трепещущие вампиры белели от страха».
Новый взрыв смеха перекрыл несущийся из дымоходов хохот Шилимбо.
Одиннадцатый день прошел в странных галлюцинациях. Хорошо хоть ходить далеко не надо было в туалет. Но чувство реальности стало пропадать из мироощущения Губанова.
Последние сутки начались чуть ли не трагически. Произошло страшное: Петр плакал и жалел о том, что он родился на этот свет. Вернее: в этот густой и жуткий мрак. Несколько раз он подходил к своей баррикаде с неодолимым желанием вырваться на волю и прекратить этот кошмар. И каждый раз его останавливало лишь одно: ярость на смех хохочущего Шилимбо. Каждый последний час казался сутками. Каждая последняя из минут тянулась вечностью.
Но вдруг звон прекратился. Именно поэтому Петр догадался об окончании всего процесса — сто миллионов евро находилось у него под ногами.
Прилипшие остатки рукавиц отдирал от рук минут пятнадцать. Изредка попивая водичку да смеясь все с большим облегчением. Затем в полной темноте с большим трудом достал-таки невероятно высоко подвешенный рюкзак с НЗ. Зажженная свеча показалась солнцем. Не так уж ярко светящий фонарь — чуть вообще не лишил зрения. А извлеченная с радостным визгом фляга со спиртом стоила в тот момент гораздо больше, чем груды металла в отсыревшем подвале.
Первым делом Губанов развел спирт и выпил добрых полкружки. Затем разделся догола и вымылся ледяной водой под краном. Щедро поливая сверкающие груды монет смываемой с тела грязью. Еще полкружки спирта вернули тело к нормальному кровообращению. Одевшись в сухое и чистое белье, Петр набросился на тушенку с сухарями. А уже через три часа распевал песни самого различного толка. А потом заснул, даже забыв о крысах.
Проснулся от какого-то назойливого скрежета. Посветил на часы: до конца оговоренного срока около сорока минут. И побрел на поиск источника подозрительных звуков. Оказалось, они исходят от массивной и железной двери. Кто-то ковырялся ключом в замочной скважине! Надо же! А ведь утверждали, что ключ потерян! Петр прильнул к щелке у косяка и прислушался. Оказалось, что старый сторож, работавший здесь когда-то прежде, проходя мимо, услышал за дверью странный звон и решил проверить, что там в подвале творится. Видимо, по старой привычке пенсионеру не спалось по ночам и тянуло на свои прежние места боевой молодости. Вот он и решил доискаться причины таинственного звона. Но так как центральная дверь не поддавалась из-за внушительной баррикады, то старик вспомнил о гигантском ключе, который завалялся у него дома. И решил проверить-таки подвал через другую дверь. И сейчас он с каким-то своим престарелым собутыльником лил смазочное масло в скважину и время от времени пробовал провернуть ключ.
«Пробуйте олухи старые, пробуйте! — радовался Петр, давясь от смеха. — А вот бревна вы никаким тараном не вышибете! А мне — пять минут осталось до полного счастья!!!» Каково же было его удивление, когда после щелчка замка дверь дернулась и со страшным скрипом открылась… наружу!!! И лучи яркого солнечного утра осветили мрачный подвал с горами монет по одному евро. Петр Губанов превратился в статую. Он не мог ни кричать, ни дышать, ни, как обычно, смеяться. Стариков тоже вначале чуть кондрашка не схватила, но потом до них донесся идущий от Петра запах перегара, и самый деловой из них презрительно сморщился:
— Да ты, парень, бомж?! Тоже нашел, где прятаться. Мать родная, а нагажено как почти в каждом углу! Смотри, друга, как бомжи живут, а ведь вон там туалет есть…
— Так ведь свет-то отключили, вот он в темноте и бродил…
Случилось самое страшное: старики не видели ни одной монеты… Вот почему Шилимбо стал смеяться еще громче! Так все устроил, что и победить невозможно было. Никогда! Никому!
— А вы хохот слышите? — странный вопрос из уст окаменевшего Петра, похоже, испугал-таки стариков не на шутку. Они ругнулись, разворачиваясь, и поспешили от греха подальше. Ведь никто не захочет связываться с умалишенными. Губанов лишь скорбно улыбнулся… и сам зашагал за стариками следом. Лишь пройдя два квартала, оглянулся, да так и замер с вывернутой шеей: вся гора денег… перемещалась за ним следом. Все сто миллионов! И чистые, и загаженные, и мокрые от непонятной жидкости… Уже догадываясь, что все это значит, Петр нагнулся, взял полную горсть монет и швырнул их под ноги прохожим. Ноль внимания! Хоть монеты и отскакивали от каменных стен и тротуаров, весело звенели, но… Никто в целом мире их не видел! И не слышал! Кроме одной-единственной живой души — Петра Губанова.
ПРОШЛА НЕДЕЛЯ…
Разгоряченный мужчина вихрем ворвался в сонную атмосферу пивного бара. Ему навстречу удивленно повернули головы еще человек шесть такого же возраста. В глазах у всех читались тоска, скука и ожидание. А от того, что они услышали, их лица стали светлеть и расплываться в улыбках.
— Ребята! Петька нашелся! И все так же хохмит и веселится! Мало того: он вчера в казино неимоверную сумму выиграл на автомате! И приглашает нас всех к нему на работу! Говорит: дело есть на сто миллионов! Айда за мной: нас лимузин ждет!

Алкоимитатор

Вначале кратко о нашей компании. Впрочем, кратко — вряд ли получится. «Таких еще поискать надо!» Так говорила о нас моя мама. Правда, добавляя при этом одно слово: «Разгильдяев!» Но так как это слово мне не нравится, то я о нем даже не вспоминаю. Тем более что теперь моя мама так нас назвать и не посмеет. Слишком уж все изменилось.
Наша компания — это восемь человек. И самых дружных в мире. Даже моя мама с этим соглашается. За последние три года не было ни одного дня, который бы мы не провели вместе. А это уже что-то да значит. Где вы найдете такую компанию? Восемь разных людей, с разными взглядами, с разным воспитанием, с разными характерами и экспрессивностью. И каждый день вместе! И нам никогда не было скучно. Мы даже ни разу не ссорились между собой за последние три года. Если, конечно, не считать того, что две красивые женщины между собой разговаривают лишь в одном случае. Но об этом чуть позже. Так как это совершенно не мешает нам всем понимать друг друга с полуслова и дружно смеяться над удачной шуткой или нехилым приколом. Иногда мы можем и массово помолчать. Даже не задумываясь о причине. Просто сесть и думать каждый о своем или… вообще ни о чем не думать. И так при этом легко и просто! Словно во сне или в потустороннем мире находишься. Кайф!
Нет, вы не подумайте, что мы там какую заразу заглатываем или колемся. Здесь мы полные и непоколебимые консерваторы! Ни-ни!
А вот выпить иногда что-нибудь этакое всегда не возражаем. Но опять-таки — не в ущерб здоровью и разуму. Никогда мы не перебираем лимитные дозы и ведем себя вполне благоразумно. Здесь даже мама сильно удивлялась: «Подумать только, целыми днями сидят со стаканом и ни разу никого не стошнило! В любой момент, когда бы я ни наведалась!» Она, между прочим, знает, что говорит: работает администратором в ресторане и за свою жизнь ТАКОГО насмотрелась! Рассказать — нескольких лет не хватит!
Ну а наша компания окончательно сформировалась три года назад. Именно тогда я познакомился со своей девушкой, и моя холостяцкая жизнь окончилась. Естественно, что мы обошлись без загса. Не хватало нам еще в наши отношения государство впутывать. Оно и так на нашей шее сидит, за наш счет свои бюрократические аппараты размножает. А простые люди от этого только страдают. Нам всем об этом прекрасно известно! Благодаря моей маме… Она ведь все знает. И часто нам проводит политинформации. Раз в месяц. А может, и реже? Да неважно! Главное, что мы всегда в курсе, какая власть у руля и откуда ветер дует. Хотя если честно, то нам глубоко наплевать и на выборы, и на партии, и на их программы развития или тормоза. Главное — это мы! Народ! В конце концов, как мы захотим, так и будет. А власть имущие всегда будут выполнять нашу волю! И последние события — весьма наглядные для этого свидетельства.
Но не буду перескакивать, лучше обстоятельно и по порядку. Костяк нашей компании составляют четыре персоны. Знакомые между собой долгие, долгие годы. Даже не хочу напрягаться по поводу количества этих лет. Может, столько вообще не живут? Достаточно сказать, что мы учились в одном классе. А до этого несколько лет ходили в один детский сад. То есть сами понимаете: за столько лет если мы не поубивали друг друга в наших детских и юношеских играх, то о нас можно не волноваться. Всегда уладим трения без помощи родителей, профсоюза или управдома. Именно поэтому мама о нас и не беспокоится. И прощает нам почти все уже не детские шалости.
Теперь о каждом подробнее. О себе рассказывать много не собираюсь, пусть другие хвалят. Скажу только, что зовут меня Евгений, рост сто семьдесят восемьдесят сантиметров, вес семьдесят шесть килограммов, стройный, подтянутый, спортивной наружности. Лицо без бракованных элементов, очень приятное и располагающее. Основная специальность: компьютерный житель. Поднаторел я в этой технике до гениальности. Могу зарабатывать приличные деньги, не выходя из дому. Пишу вдобавок электронную музыку, и мои хиты находятся на передовых местах среди себе подобных. В общем, полный самородок… Ой! Чего это я? Ведь решил, что хвалить себя некрасиво? Да-а… А что делать прикажете, если так оно и есть?
Второй наш одноклассник — это Серега. Его я тоже хвалить не собираюсь, так как мы с ним соперники почти во всем. Конечно, у каждого разная профессия и отношение к жизни. Но мы всегда спорили и пытались выяснить: кто добивается большего. И подсчитывали: кто же растет потенциально. Мама всегда настаивала, что наш спор беспредметен и не стоит раздавленного яйца. (Или выведенного? По-моему, все-таки раздавленного! А может, выеденного?) Но другим нашим друзьям всегда было интересно до такой степени, что мнения выдвигались самые противоположные, и делалось это порой голосом самым истерическим. Любое наше действие или поступок рассматривалось под углом общечеловеческой ценности и после шумных обсуждений вписывалось в актив или пассив.
Третий человек из нашей… Ой! Вроде как нечестно получается… Про Серегу вообще ничего не сказал… Так вот, коротко, как и обещал. Закоренелый холостяк, нытик, поэт, пессимист, гитарист, совсем не верит ни одной женщине, тощий, маленький, издал всего несколько сборников своих стихов, много курит, иногда даже напивается, а все его авторские песни вполне уместились на один диск. А я так вообще удивляюсь: кто этот диск так быстро раскупает? Вот и все. Могу только добавить, что Серега мой лучший друг и за него любому глотку перегрызу. И грыз… бывало! А один раз Серега меня спас. Некий отморозок бросился на меня сзади с топором, что-то ему не понравилось, а мой дружок, несмотря на маленький росток, прыгнул нападавшему на шею и вцепился, как клещ. Тогда мы дружно того отморозка пофутболили. Так что история помнит и совместные наши выступления. А в повседневной жизни мы во всем соревнуемся.
Опять к третьему возвращаюсь, вернее, к третьей. Ибо она женщина и зовут ее Таисия. Но так солидно мы к ней не относимся и поэтому всегда зовем просто Тая. Да и женщиной считаем только условно. Для нас она до сих пор самая лучшая подружка, в которую мы попеременно влюблялись долгие и долгие… надо же! Ведь уже упоминал об этих годах! Но точно помню, что это именно я обратил на нее внимание еще на детской горке в детском садике. Даже пропустил вперед… На пятый или шестой раз. Она уже тогда была, как огонь, и не замолкала ни на минуту. У Сереги, естественно, совершенно другие воспоминания, но это уже никому не интересно. Тая регулярно заигрывала по очереди с каждым из нас и потом так же регулярно обрывала наши ухаживания предложениями о вечной дружбе и братских отношениях. В итоге она добилась своего: иначе как к сестре мы к ней не относились. Только надо добавить, что как к самой горячо любимой сестре! Не иначе. А вообще Тая в нашей компании часто играла роль громоотвода. Стоило обстановке накалиться, как она тут же перебивала, спрашивала о совсем противоположном, выстреливая сто двадцать слов в минуту. И через короткое время мы уже смеялись и не помнили, о чем собственно шла речь ранее. Она работала финансистом в одном из весьма процветающих в наше совсем уж нелегкое время банков. Описывать внешность Таи я не стану. Могу только смело утверждать, что она является эталоном красоты и мечтой каждого мужчины.
Ну и четвертый наш одноклассник, Вовчик. Наш «пуп Земли». Моя мама так его назвала уже очень давно, и, гляди-ка, ее пророчества сбылись. Хотя при ее работе администратором ресторана просто жизненно необходимо сразу же разбираться в людях. А мы никогда и не сомневались, что Вовчик действительно выдающаяся личность. Прошу только не путать со всемирно известным Вовочкой, героем прикольных анекдотов и жутко смешных жизненных историй. Хотя про нашего друга тоже можно порассказать немало. Вокруг него столько происходит! Ужас! И смешного, и прикольного, и таинственного. Ведь недаром возле таких людей все греются… А может, подпитываются энергией? Ибо наш Вовчик не что иное, как высокопроизводительный генератор идей. И каких идей! Из-за его последней всю планету лихорадит. Но опять я опережаю события. Облик Вовчика очень симпатичен: курчавая бородка обрамляет худощавое, интеллигентное лицо. Из-за этой бородки наш одноклассник очень похож на какого-нибудь шейха. Нос немного с горбинкой, остроконечный. И глаза: очень добрые, большие, блестящие и завораживающие. Он бы вполне мог работать гипнотизером, если бы подучился. Но не захотел. Ибо полностью отрицал в себе наличие подобных способностей. Зато остальные способности развивал бессистемно и хаотично. Достаточно только сказать, что он за восемь лет проучился в четырех институтах! По четырем специальностям! И ни один не закончил. Да что там не закончил! Даже до середины не доходил! И профессии-то какие выбирал! Физик, математик, дегустатор и социопсихолог! Таких гуманитариев еще называют: консультант-социолог по общественным отношениям. Поступал поочередно на каждый факультет, переворачивал там все с ног на голову и с большим шумом уходил. К удовлетворению деканов и недовольству сокурсников и учителей. Так как относиться к Вовчику с равнодушием было нельзя! Попросту невозможно! Либо во всем поддерживать, либо всему сопротивляться. Но что удивительно, очень многие преподаватели его очень любили и любят до сих пор. Про это может говорить то, что они так и продолжали с ним поддерживать деловые и творческие отношения. Всегда что-то для него делали, в чем-то помогали, что-то доставали. И заметьте: полностью безвозмездно! Это при любви нашей-то профессуры содрать с каждого студента недостающий эквивалент преподавательской зарплаты! А, насколько мне известно, многие еще и помогали нашему пупу Земли. И очень хорошо помогали. Может, поэтому мы никогда и не были стеснены в средствах?
Да, да! Я говорю именно о нашей всей компании. Как ни странно, мы все жили одной дружной коммуной. Все шло в общий котел, а тех, кого такое положение не устраивало, среди нас просто не существовало. Не прижились, видимо.
Конечно, кто-то что-то иногда зарабатывал, приносил, готовил, доставал. И не последнее место в нашей сытой жизни играла моя мамочка. Но основные средства все-таки шли к нам с помощью нашего генератора идей. Мало того, наши спонсоры порой прекрасно знали, что именно мы проедаем и пропиваем выделенные кем-то денежки. Но не расстраивались, а почему-то радовались. Как по мне, то Вовчик все-таки использовал некие способности гипнотизера. Не иначе! Мы даже спорили не единожды на эту тему, но к моим веским аргументам явно не хотели прислушиваться, и я оставался со своим мнением в меньшинстве. И зря! Ведь последние события дают дополнительный повод укрепиться в моей правоте.
Ага! Надо ведь вернуться по времени и объяснить, как все-таки образовалась наша коммуна. Вернее, где. Ибо место довлеет над человеком, а уже потом человек довлеет над всем сущим. Да и без жилплощади никакой компании не организоваться. Есть, конечно, парки, кафе, дискотеки, клубы, библиотеки, пляжи, выставки, музеи, аттракционы… Стоп! Хватит! Всего очень много, к чему перечислять-то? Так и до маминого ресторана дойти недолго. Короче: мест есть бессчетное количество. Но нам всем нравится квартирный уют. Чтобы все свое! Ну, или «наше». Неважно, главное — постоянное, привычное и милое сердцу.
Так вот. Пять лет назад вся наша большая четырехкомнатная квартира досталась мне. И я стал ее единственным и полноправным хозяином. К этому привело последовательное стечение очень различных обстоятельств. Самыми первыми покинули квартиру мои бабушка с дедушкой, родители моего отца. Они купили себе малюсенький домик на берегу моря и уехали туда, подальше от городского шума, выхлопных газов и людской толчеи. Это было лет десять назад.
Через два года и мой отец переехал на иное место жительства в соседний город. Избавившись от опеки консервативно настроенных родителей, он решил изменить свою жизнь вторичной женитьбой. Ссылаясь на то, что, мол, дети уже взрослые и вполне самостоятельные. Самое пикантное, что он женился на одногодке моего старшего брата. Брат привел однажды на вечеринку свою невесту с подружкой, и отец каким-то образом умудрился в эту подружку влюбиться. Да еще и добился полной взаимности.
Моя мама отнеслась к этому на удивление спокойно. С эдакой веселой снисходительностью. Но и с завидной строгостью. Ибо не разрешила отцу забрать из квартиры ни единого предмета или вещи. Кроме личного белья, естественно. Отношения между ними остались очень теплые и дружественные. Отец даже со своей молодой женой ночует у нас в одной из комнат, когда приезжает сюда по делам или в командировку.
Мамино спокойствие объяснилось довольно-таки скоро. Вначале она мне попалась на глаза с «дядей» Сашей, который был лет на десять моложе ее. Потом с «дядей» Степой, уже намного превосходившим ее по возрасту. С последним «дядей» отношения окрепли, и мама все чаще и чаще стала отсыпаться днем в его очень респектабельном особнячке.
В это же время мой старший брат, подающий большие надежды как специалист в кибернетике, получил предложение поработать в Англии. Раздумья были недолгими, пять, максимум шесть секунд, и в тот же день мама заметалась в поисках приличной одежды для поездки своего старшего сына. А в Англии талантливый кибернетик не очень-то, видимо, набросился на работу. Ибо сразу же умудрился закадрить дочку шефа. Кстати, хоть она имела весьма соблазнительную фигурку, но показалась нам весьма недалекой в умственном развитии. Когда они, поженившись, приехали к нам в первый раз, по-русски она могла сказать только два слова: «привет» и «ложись». К следующему приезду она выучила еще три: «хочу трахаться» и «еще!».
В итоге брат стал, по выражению мамы, «оторванным ломтем». А я занял его комнату. Она мне с пеленок нравилась. Особенно приятным видом из окна. Хотя и была самой маленькой из всех.
Ну а пять лет назад дядя Степа так достал маму своими предложениями и вниманием, что она милостиво разрешила ему на себе жениться и оформить свой особняк на ее имя. Пришлось ей, естественно, перебраться жить туда. Забрав опять-таки только некоторые личные вещи. Да и то втайне от дяди Степы. Он был жутко ревнив и страшно щепетилен в некоторых вопросах. Особенно ему не нравились вещи, купленные якобы моим отцом. А мама как-то не сильно его убеждала в том, что это она почти все в дом покупала на свою скромную зарплату администратора.
Конечно, и после этого мама наведывалась в мою уже квартиру в самое неожиданное время. Это было самым главным ее условием: иметь право провести инспекцию или ревизию когда ей заблагорассудится. И хоть она ворчала каждый раз по поводу периодического увеличения количества нашей компании, мы почти не ощущали ее гнета или существенного давления на наше раскрепощенное вольной жизнью сознание.
И наша компания окончательно передислоцировалась в мою квартиру. Конечно, кое-кто уже давно там жил и чувствовал себя как дома. Например, Серега. Фактически он еще при бабушке с дедушкой ночевал у нас три, а то и четыре ночи в неделю. Невзирая на то, что дома у него все было вполне благополучно и вольготно в плане квадратных метров. Даже слишком вольготно. Но ведь он мой лучший друг! Поэтому никаких вопросов и не возникало. Я иногда тоже у него пытался ночевать, но это было не то. Что именно нам там не нравилось, мы и сами понять не могли, но что-то давило на нас, некая аура, что ли. Там мы чувствовали себя сжатыми и напряженными, веселья и шуток не получалось, радость жизни пропадала, а хорошее настроение исчезало. Поэтому Серега почти и не вылезал из нашей квартиры.
Следующим, кто поселился у меня постоянно, стал Вовчик. И до этого он многие годы чувствовал себя у нас любимцем. Его баловали вниманием все без исключения. И пообедать, поужинать и заночевать здесь же для него было в порядке вещей. А уж когда выехал мой брат, он занял мою бывшую комнату и стал там оборудовать свою лабораторию. О ней чуть попозже. Вначале о реакции моей мамы. Она только предупредила: «Главное, чтобы соседи не жаловались!» Для меня же его любое начинание было интересно и всегда мною поддержано. А может, он меня тоже загипнотизировал?
Как бы там ни было, он все свои идеи сосредоточил в моей квартире. И не только идеи. Почему он не обитал в своем родном гнезде? Да просто потому, что обитать там было невозможно. Две его старшие сестры явно стремились к медалям «мать-героиня», и в их небольшом особнячке стоял постоянный шум, рев, писк, плач, вой, зов, скрежет, грохот… Короче, все то, что вы можете услышать во дворе большой школы во время перемены и одновременного урока физкультуры для всех классов. Ну вот: это некоторая часть о Вовчике. Об остальных его частях буду упоминать по времени подселения.
Теперь о Таисии. Нашей лучшей подруге и несравненной красавице. И о том, как она оказалась в моей квартире. У нее в семье было самое кошмарное положение. Да и детство тоже. Отец и мать являлись людьми излишне, мягко говоря, любящими животных. Оно, конечно, весьма похвально, но ведь всему есть определенная мера. Ибо когда в вашей квартире живут три собаки, два кота, восемь черепах, четыре, а порой и сорок кроликов, лохматая обезьяна с красной задницей, два гуся, шесть попугаев (скандалящих!) и с десяток сотен рыбок в гигантских аквариумах, это, согласитесь, уже слишком. А если к этому добавить и зубастую пасть крокодила, торчащую из ванны и просящую подачки всякий раз, когда вы заходите по надобности, то вы поймете Таю. Жить дома — для нее полный кошмар. Да и для соседей тоже. Так как действие происходит не в особняке или на ферме, а в трехкомнатной квартире на втором этаже «хрущевской» пятиэтажки. Родители Таисии половину времени проводят в кормлении своих питомцев, а половину в судах, разбираясь с жалобами и исками. Даже удивительно, когда они удосужились завести ребенка? Да еще и такую красавицу? Моя мама однажды высказала предположение, что Таю подкинул ее родителям Тарзан. Когда те заблудились в джунглях. Мы тогда здорово посмеялись, но после этого очень часто мы стали обращаться к нашей подруге дочь Тарзана. Она не обижалась, и прозвище так за ней и закрепилось.
Как бы там ни было, Тая не реже Вовчика ночевала у нас, и что самое интересное, очень часто с одним из своих очередных парней. Их у нее было великое множество. Большинству она только строила глазки, позволяла делать подарки, приглашать в кино и на концерты, а затем безжалостно отсеивала. Некоторые получали «доступ» к ее телу. Тогда мы втроем, тщательно скрывая свою юношескую ревность, вовсю потешались и над ней, и над ее ухажерами. Упрекали в непоследовательности, укоряли в том, что она отказывает своим самым верным и проверенным друзьям, и удивлялись ее неразборчивости. Мол, на кого ты нас променяла? Тая делала круглые от удивления глаза и невинно спрашивала: «А разве вы стремились к близости? Мне казалось, что вы просто набиваетесь в друзья!» Ну чем, скажите, можно отвечать на такое неприкрытое издевательство? Правильно, только смехом.
А перед тем, как мама переехала к дяде Степе, Тая наконец-то нашла себе постоянного кавалера. Звали его Жора. Здоровый, немного угловатый парень являлся полной противоположностью по характеру нашей подруги. По нашему мнению, он и взял ее своим упорным молчанием. Другие постоянно пытались что-то вставить в ее монологи, показать свою эрудицию. А Тая этого не любила. Жора, как правило, только молчал, кивал головой и во всем соглашался. И оказался в выигрыше. Хотя поначалу мы и его встретили насмешками. Мол, молчит по той причине, что сказать нечего. А если и есть чего, то потом самому же стыдно будет. Но оказалось, что Жора умен, как сказала моя мама, не по годам. И если что-то и говорил, то всегда к месту, очень правильно и с большим чувством юмора. Прикрываясь при этом этакой простоватостью и бесхитростностью. А иногда он такое выдавал, что пару часов мы все ухохатывались и потом долго обсуждали его весьма лаконичные фразы.
К тому же выяснилось, что Жора просто мастер на все руки. Он мог сделать все. Даже перечислять нет смысла. Только достаточно сказать, что он помогал Вовчику мастерить любые приборы для его лаборатории. Как он знал, что надо делать, даже для Вовчика оставалось загадкой. Наш генератор идей, бывало, только контурно обозначал на чертеже нечто, в чем и сам не был сильно уверен, а Жора тут же молча усаживался у верстака или за столом лаборатории и начинал трудиться. Иногда получалось, правда, и нечто совершенно отличное от задуманного Вовчиком, но всегда тот радовался, как ребенок, и говорил, что для такой совершенной вещи он тоже найдет применение.
Именно Жора и стал нашим пятым членом компании. После выселения моей мамы молодая пара заняла ее комнату. Куда Жора принес только пару своих чемоданов из общежития. Он был родом из маленькой страны, образовавшейся после распада Союза, и работал в одном из конструкторских бюро нашего города. А «дочь Тарзана» ничего с собой не принесла. Ссылаясь на надоевший и непереносимый запах. Недостающие мелочи ей прикупил молчаливый и работящий избранник.
Узнав об этом, моя мама даже обрадовалась: «Отличная пара получилась! Пусть будут счастливы!» К данной сладкой парочке мама относилась с любовью и покровительством. Зато от следующей пары, влившейся в нашу компанию, она была просто в шоке. И первое время даже существенно возражала против их поселения. Невзирая даже на то, что пара эта принадлежала непосредственно ее любимцу, нашему генератору идей, Вовчику.
Вообще-то вся предыстория подселения двух женщин в мою квартиру была весьма скандальной, пикантной и неординарной. Когда Вовчик еще учился на винодела, он почти одновременно познакомился с двумя очаровательными девушками-однокурсницами. К слову сказать, наш пуп Земли отличался прямо-таки неземным любвеобилием и чрезвычайно высоким либидо. Количество его половых партнерш наверняка в несколько раз превышало количество всех наших партнеров в совокупности. Считая Таю, меня, Серегу и даже набрасывая внушительную цифру на не отвечающего на подобные расспросы Жору.
И вот Вовчик стал за ними ухаживать одновременно. Почти синхронно получая от обеих одинаковые ласку и расположение. Звали красавиц Маша и Света. Ни одна, ни другая короткое время не были осведомлены о сопернице. А когда это всплыло на поверхность, обе уже влюбились в него без памяти. Самое смешное, что тайну им раскрыл сам Вовчик. Он страшно терзался своим положением и просто-напросто попросил у обеих совета. Как, мол, быть? Я и тебя люблю, и ее. И не могу выбрать. Получился невероятный, сложносплетенный треугольник.
Поначалу девушки пробовали выложиться в ласках, страсти и нежности. Хотели переплюнуть свою соперницу. Потом встретились на нейтральной территории и попробовали договориться. Тоже ничего путного не получилось. После целого года непонятки, терзаний, ревности и бессилия Маша закатила крупный скандал. Думала, что он поставит все на свои места. Получилось. Вовчик перестал являться пред ее прекрасные очи и переехал к Свете. Та тут же договорилась в загсе, и на следующий день их расписали.
Казалось бы, все, конец комедии. Ан нет! Маша и не думала сдаваться. Она всеми правдами и неправдами добилась встречи с Вовчиком через три дня после его женитьбы и так его приласкала, что тот опять к ней растаял и преисполнился прежней любви. Мало того, еще и Свете признался, что не может жить без Маши. Скучает по ней и тоскует. Теперь уже та не выдержала и в свою очередь закатила скандал с истерикой. Молодой муж даже не стал дожидаться окончания сцены. Тут же сбежал к Маше. А та проявила еще большие чудеса ловкости: устроила развод и новую женитьбу всего за месяц. Что тут началось! Света такое светопреставление устроила! Маша, естественно, в долгу не осталась. В тот же момент Вовчик сбежал от обеих. И тогда они наконец-то догадались: больше всего их избранник не любит скандалов. Ну и всего, что с ними связано. И каждая стала ублажать мужа (а именно так они обращались к Вовчику, несмотря на его второй развод), со всеми имеющимися в арсенале женщин ухищрениями.
Шло время. Скандалы не возобновлялись. Окружающие ждали скорой кончины знаменитого на весь город треугольника, а он продолжал жить припеваючи. Может, и не припеваючи, но твердо стоя на грани основания: Вовчике. Были и неприятные моменты. Свету и Машу за подобную безнравственность родители выгнали из их домов. А так как Вовчик к тому времени уже полностью обосновался в одной из моих комнат, то они перебрались к нему. А на возражения моей мамы Вовчик вполне резонно ответил:
— Ведь Тая может иметь мужа? Значит, и я могу иметь жену.
— Но ведь она имеет одного! — горячилась моя мама.
— А что ей мешает иметь двух?
— Законы нашей страны! Которые необходимо выполнять!
— А по закону я разведен! — невинно сообщил Вовчик, показывая отметки в паспорте. — Какие ко мне могут быть претензии?
— А что же тогда они обе делают в твоей комнате? — не сдавалась мама.
— Это мои бывшие жены. Они облечены моим самым высоким доверием. Я на них всегда могу положиться и поручить любое дело. Так что же в том зазорного, если они займутся немного делом: уберут в комнате и застелют постель?
После этого разговора мама только махнула рукой и высказала надежду, что долго эти две дуры подобного не выдержат и сбегут одновременно.
Мамино пожелание не сбылось. И Маша, и Света гармонично влились в нашу компанию. Тем более что мы их знали очень давно и вполне основательно. Ведь они поочередно заходили в гости. И были весьма веселые и общительные личности.
Только вот между собой почти не разговаривали. И тщательно создавали видимость, что соперницы не существует. Хотя спали все втроем на большом диване, под дальней стеной лаборатории. Как они там умудрялись не перессориться за обладание любимыми частями нашего генератора идей? Ума не приложу! Но ни единого громкого крика оттуда не доносилось никогда. Разве только негромкие. Да и то не крики, а стоны.
Единственно, когда Маша и Света проявляли полное сотрудничество и взаимную разговорчивость, это когда Вовчик где-то начинал задерживаться. То есть когда начинала проявляться его блудливая натура. Он ведь так и остался падок на всех мало-мальски симпатичных женщин. Но тут его ждал полный облом. Обе его бывшие жены так напрактиковались и спелись в вопросах борьбы с соперницами, что бедному пупу Земли ничего не оставалось, как вернуться в лоно своей семьи несолоно хлебавши. А самым действенным методом для его жен являлись полное спокойствие и неимоверная гласность. Буквально моментально они высчитывали новую симпатию своего бывшего мужа, встречались с ней и обо всем рассказывали. Иногда даже в присутствии Вовчика. Средство оказалось самого эффективного действия. Конкурентки сбегали от Вовчика, как от огня, а если кое-кто срывался на скандал, то тогда оттуда сбегал сам Вовчик. Со скоростью истребителя.
К вышесказанному можно только добавить, что Маша и Света благополучно получили высшее образование и трудились на популярной в народе ниве создания и усовершенствования новых сортов вин, коньяков и ликеров. Правда, на совершенно различных и отдаленных друг от друга винодельческих комбинатах.
Теперь осталось рассказать только о моей Булочке. То есть о моей женщине, которая переехала ко мне в комнату три года назад. Вытеснив оттуда моего друга Серегу, который вполне безропотно перебрался в салон.
Вообще-то Булочку зовут по-другому. При рождении ей дали вполне нормальное имя Гюльчитай, но оно как-то не шло к ней. Особенно в нашей компании. А новым именем я наградил ее лично, и оно приклеилось к ней намертво. И было это в конце ее первого визита в нашу компанию. Мы немного выпили, послушали песни Сереги, даже потанцевали, а когда все доели, я спросил:
— Может, хочешь еще чего-нибудь? — и она удивила ответом:
— Очень люблю булочки с чаем! Может, у вас есть?
— Да ты сама, как булочка! — сделал я ей комплимент. И все! С тех пор иначе ее, кроме как Булочка или Булка, и не называют. Тем более это имя ей подходит больше, чем данное при рождении. Она вся такая полненькая, упругая, пышненькая, румяная. Прелесть! Хотя, если признаться честно, моим идеалом были всегда женщины стройные и худощавые, а тут надо же! Влюбился в полненькую. Но возле нее я об этом забываю и становлюсь похож на ручного медвежонка, выполняющего все ее прихоти. А уж как она готовит! С посудой можно проглотить! Так что Булочка — это имя, данное ей самой ее сущностью.
Только мама если хочет мою женщину обидеть или поддеть, называет настоящим именем. Иногда, очень редко. Но громко и с выражением:
— Гюльчитай! Почему это Евгений такой осунувшийся и кашляет? Ему на ночь горячего молока с медом надо давать обязательно!
Когда Булочка стала со мной жить, мама попыталась почему-то на нее наехать. Кажется, даже поначалу невзлюбила. Но после продолжительного разговора на кухне с глазу на глаз они о чем-то договорились. Мама даже зауважала Булку. И как мне кажется, немного побаиваться стала. А она, поверьте, никого не боится. И на чем они между собой сошлись? Так и не знаю. Молчат обе.
Специальность моя избранница имеет весьма редкую: модулятор изменения дефектов в генной наследственности. Родилась в Казахстане, к нам приехала пять лет назад после окончания мединститута. И когда я был возле нее, мне было уютно и совершенно безразлично наличие других женщин во Вселенной. Даже на Таю перестал засматриваться.
Вот так мы и жили. Следует также особо указать, что Вовчик использовал все наши знания и умения на пользу «общего дела», как он выражался, часто и совсем без упреков совести. Признаться, мы для него иногда выискивали и доставали сведения, частично, а то и полностью не подлежащие огласке и достоянию широкой общественности. Порой даже и очень узкой. Но мы даже об этом не задумывались: надо, значит, надо! А уж о том, что творил Вовчик в своей лаборатории, похоже, он и сам не знал.
Вдобавок ко всему за последний год Вовчик при полном попечительстве моей мамы и всемерной Жориной поддержке прямо-таки утыкал потолок нашего салона целым сонмом приборов непонятного назначения. Ходить они не мешали, благо наша квартира имела три семьдесят в высоту, но зрелище создавали просто уникальное. На наши настойчивые расспросы слышались уверенные ответы о необходимости изучения нашего совместного эмоционального фона. То есть при общении и даже просто при занятости каждого своими делами в помещении происходит некая конгломерация всех наших чаяний, мечтаний и умственного потенциала. И когда это смешивается, создается особая среда, единственная и неповторимая. Присущая только нашему коллективу. А приборы для этого и нужны: чтобы среду эту изучать и аккумулировать.
Поэтому каждый старался делать свои дела или заниматься увлечениями, не выходя в большой мир. Не отрываясь, так сказать, от дома. Хотя все безропотно подчинялись одной сильной личности.
Так у нас и было налажено: пуп Земли выскакивал из своей лаборатории в общий салон, самую большую комнату моей квартиры, и четко отдавал конкретное указание. Если оно касалось одного из нас, то он занимался им, а весь процесс болтовни и веселого трепа продолжался. Если касался всех, то мы дружно переключались на решение поставленной перед нами задачи.
Иногда Вовчик отдыхал. Тогда на стол ставились принесенные с работы его женами вина, коньяки, ликеры, и мы, достав лед из холодильника, превращались в барменов-экспериментаторов. И добились в этом огромного профессионализма. За несколько лет мы получили такую гамму новых и приятных коктейлей, что некоторые из них были отмечены на предприятиях, где работали Маша и Света. Однажды, после их восторженных рассказов о благодарностях от директоров, Жора глубокомысленно изрек:
— Пора покупать свой бар!
Что тогда началось! Мы и смеялись, и критиковали, и вспоминали о трудностях, с этим связанных. После часов трех, когда я высказал общее мнение:
— Хлопотное это дело! Не для нас! — Жора выдал следующую фразу:
— Тогда надо продавать рецепты!
Мы ненадолго замолчали, обдумывая, и уже собрались высмеивать и это предложение, как Вовчик вскочил и выкрикнул:
— А лучше продавать, оставаясь при этом монополистом!
И, сопровождаемый нашими удивленными взглядами, убежал в лабораторию. Тая всплеснула ладошками и с укоризной посмотрела на Жору:
— Опять генератор что-то надумал! И опять нам житья не будет от его заданий! Кто тебя за язык тянул? Вечно ты не то ляпнешь!
После этого мы опять развеселились: уж кто-кто, но Жора меньше всех был похож на праздного болтуна.
Как ни странно, Таины предостережения оправдались: задания и заказы посыпались на наши головы, как из рога изобилия. Не вдаваясь в особые подробности, Вовчик объяснил нам контурно лишь саму суть своей задумки. Даже не суть, а некий воздушный скелет. Напоминая, что он работает над чем-то подобным уже давно. Просто сейчас ему в голову пришла одна гениальная идея. И если решение возможно, наше открытие осчастливит все человечество. Да, да! Так и сказал:
— Именно наше! Мы все работаем над этим коллективно — значит, оно будет принадлежать всем нам! Даже более того, если кто-то не захочет вносить свою посильную лепту — ничего не получится. Все понятно?
Как было не понять! Всем шуршать, не стоять, не спать (много)! Короче, полная мобилизация. Так уже не раз было. Но теперь нам хоть было обещано некое подобие славы и знаменитости. Что вполне льстило нашему тщеславию. И мы принялись за работу. Да так принялись, что за полгода успели выйти на финишную прямую. В последние дни Вовчик совсем не появлялся из своей лаборатории. И к себе никого не пускал. Лишь Жору иногда для помощи и своих бывших жен на ночь.
Что лично меня больше всего радовало, так это отсутствие взрывов, шума и телесных повреждений. Так как в сознании крепко сидело полученное в фильмах и книгах ощущение, что любая лаборатория — источник повышенной опасности. А у нас все было тихо: лишь иногда Жора постукивал молоточком да слышалось бульканье каких-то варев. А так как вытяжным шкафам Вовчик уделял самое пристальное внимание, то и запахи по квартире практически не расходились. Может, на крыше пару Карлсонов и откинули свои пропеллеры, но нам смерть от удушья или летучих ядовитых соединений не грозила.
И вот знаменный день настал. Хоть это и был понедельник, да еще и октябрьский, погода стояла просто чудесная: двери балкона и все окна были открыты настежь. Все семеро членов нашей компании предавались активному отдыху после прошедшей напряженной недели. Ведь даже вчерашнее воскресенье прошло в хлопотах: поиске информации, данных, покупках и доставке в квартиру всего затребованного.
Сегодня же, с самого утра, Вовчик еще не появлялся нам на глаза, и мы были этому рады. Я вошел на свой любимый сайт и переписывался со старыми друзьями по Интернету. Моя женщина, прижавшись теплой грудью к моему плечу, следила за экраном моего компьютера и время от времени пыталась укусить меня за ухо. Хоть это и сильно меня отвлекало, но доставляло немалое удовольствие и повышало настроение.
Нигде неработающий в данное время тунеядец Серега ожесточенно терзал струны своей гитары и время от времени склонялся к большому исписанному листу бумаги. Сочинял, похоже, очередной шлягер.
Остальные наши три девчонки, недавно вернувшиеся с работы, сидели за круглым столиком за своим любимым времяпрепровождением. Играли в домино. Наблюдать за ними было просто умора. Света любила жульничать, а Маша это сразу замечала. Но так как они между собой не разговаривали, то только зыркали друг на друга глазищами да показывали языки. Зато Тая говорила за них всех, вместе взятых, комментировала игру да еще успевала «поговорить» с Жорой. Вернее, вести добавочный монолог. Так как ее сожитель тоже молчал, с умным видом уставившись в книгу. Тая сама ему задавала вопрос, сама же отвечала, сама смеялась. Тут же без перехода осаживала зарвавшуюся в махинациях Свету и успокаивала злящуюся Машу. Вдобавок она рассказывала последние городские новости и сплетни. И между делом успевала перекинуться со мной по поводу творящегося Серегой хита. Даже удивительно было: как она что-то улавливает в его бормотании.
— Сергей! Как же ты можешь писать о своей женщине, что у нее ангельские глаза, если в предыдущей строчке ты сравнивал ее с бессердечным дьяволом? Лучше уж напиши: «горящие». Евгений, ты слышал? Объясни ему доступнее! Он только твою критику признает и на нее отвечает! Или ты возле Булочки ни на что больше не реагируешь?! Маша, успокойся! Я тоже вижу, что Света не поставила в предыдущем ходу шестерку, а ход пропустила. Давай, милая, выкладывай! Вот так! Возвращаем немного назад… И десять очков на тебя запишем. Что ты так на меня смотришь? Договорились ведь за обман штрафовать! И не злись, ты и так выигрываешь постоянно. Вот если бы мы на пары играли, было бы намного интересней. Может, Евгения позовем, а? Пойдешь к нам?
— Я занят! — кратко обрезал я, не отводя взгляда от экрана.
— Ну, тогда Жору попросим. Давай, кончай читать! Или уже забыл, как в домино играть? Странно, если бы вспомнил. Да и в последний раз твоего участия ты по пять минут думал над каждым ходом. Вот смеху-то было!
Жора оторвал взгляд от книги и задумчиво посмотрел на веселящуюся Таю. Открыл было рот, но ни одно слово с него так и не вылетело. Не успел! Наша говоруха уже продолжала дальше:
— Конечно, ты выигрывал! Но не из-за того, что долго думал, а из-за того, что соперники заснули. Ха-ха-ха! Я помню: так же сосед наш играл на лавочке во дворе. Так его товарищи-стариканы прямо пеной исходили со злости или просто засыпали. Ой! Кстати! Я сегодня в обеденный перерыв бегала на похороны нашей другой соседки! Какой ужас! Всего шестьдесят восемь лет было бедненькой, а уже почила в бозе. Мне мама позвонила, так как знала о наших дружеских отношениях. Я и прибежала. А народу-то было, просто тьма. И муж ее так бедный убивался и горевал, так убивался! Даже жалко его до слез стало. Но и за старушку приятно: любили, видимо, ее при жизни-то. А вот как я умру, кто за мной горевать будет? Да еще и так сильно, с такой страстью. Жора! Ты слышишь? Хоть на похороны-то мои придешь?
Возникла такая маленькая и ничтожная пауза, что Тае хватило времени лишь для вздоха, дабы начать следующий, ничего не значащий монолог, но Жора успел ответить. Всем на удивление. Просто моментально, не отрывая даже взгляда от книги:
— А ты об этом узнаешь?
С минуту стояла мертвая тишина. Первым ее нарушил Серега своим басистым смехом. Потом дошло до всех остальных. Даже у Таи от смеха выступили слезы. Еще бы! Жора в своем репертуаре: редко, да метко. Лишь он сам продолжал с невозмутимым видом читать книгу.
Сотрясаясь от смеха, я тут же вышел из привата на общий чат и выдал новый прикол из жизни нашей компании. Всем тоже очень понравилось.
И вот тут-то свершилось! Вернее, началось! Вначале громко хлопнула дверь лаборатории, и мы все вздрогнули. Синхронно у нас это получилось. Видимо, давно мы уже были как единое целое и воспринимали большой эмоциональный всплеск друг друга на расстоянии. И подспудно ждали именно этого: хлопка двери.
Затем раздались четкие, печатные шаги по коридору. В знаменные минуты Вовчик любил подурачиться, но в то же время обставить любое событие с самой торжественной помпой. На этот раз он вошел в салон четким строевым шагом, остановился и замер по стойке «смирно». Когда все затихли, скрестив на нем взгляды, стал рапортовать:
— Уважаемые дамы и господа! Осмелюсь доложить, что наш долгий и упорный труд приблизился к своему счастливому завершению. Мы совершили величайший научный подвиг! Наши имена войдут в историю! Нами будут гордиться наши потомки!
Сделав эффектную паузу, Вовчик поднял лицо к потолку, воздел руки вверх и замер. Заинтригованные таким впечатляющим вступлением, мы боялись пошевелиться или громко вздохнуть, поэтому даже не обращали внимания на шум открывающейся входной двери. Лишь чуть позже, вторым сознанием заметили сзади Вовчика мою маму, замершую от удивления. Секунд двадцать она переводила глаза по всей комнате, но так ничего и не поняла. И наконец-то решилась нарушить торжественное молчание:
— Может, я не вовремя?
— Нет, нет, Тамара Александровна! Очень даже вовремя! Вы даже не представляете себе, как вы кстати заглянули к нам на огонек! — и он чуть ли не силой спровадил мою маму вовнутрь и усадил в пустующее кресло. При этом совершенно игнорируя протестующее бормотание:
— Вообще-то это моя квартира, но об этом как-то все уж позабыли! И некогда мне рассиживаться, у меня сегодня банкет на носу…
— Конечно! Для сегодняшнего эксперимента вполне достаточно и нашей компании. Но с вашим участием, уважаемая Тамара Александровна, он получит самую полноценную и независимую оценку. Ибо, по словам вашего разбалованного сыночка, только вы не подвержены любому гипнозу. В связи с чем сможете реально взглянуть на происходящее непредубежденным взглядом. Ибо проводящийся здесь эксперимент перевернет наше представление о действительности и окружающей среде. Заставит заново посмотреть на физиологию человека и открыть в нем неведомые доселе грани таинственного бытия! Осознать все величие и могущество человеческого разума и неповторимость наших организмов!
— А в чем суть эксперимента? — моя мама не поддается на простые слова. Она их за свою жизнь ой-ей-ей сколько наслушалась. — Нельзя ли поконкретнее, молодой человек!
— Даже нужно! — воскликнул Вовчик и жестом фокусника выдернул из кармана брюк три черных шарфика. — Но объяснять мы будем все по ходу эксперимента. Итак: мне нужны три человека. Я им тщательно завяжу глаза этими шарфиками. Подсмотреть нельзя, я это проверил: ткань полностью непрозрачная. Выбираю: Серега…
— А почему я?! — как всегда, заартачился наш поэт. — А может, у меня конъюнктивит?! Бери Евгения!
— Видишь ли, — Вовчик подошел к нему и положил руку на плечо. — Твой друг будет занят другим делом. Евгений! Включай камеру и снимай каждую подробность! Это во-первых. А во-вторых, мне нужны люди, сильно отличающиеся вкусовыми качествами. Непревзойденные гурманы. А кто лучше тебя разбирается в подобном?
— Моя мама! — успел вставить я, включив перед этим всегда лежащую под рукой камеру. С этих слов и началась запись невероятного события.
— Твоя мама сегодня играет роль третейского судьи! Ее слово прозвучит в финале и определит статус и достоверность! — провозгласил наш пуп Земли. И продолжил отбор: — Вторым номером будет Тая!
— Мне, конечно, очень лестно узреть свое имя в таком популярном и давно ожидаемом эксперименте, — затараторила Таисия, — но осмелюсь напомнить, что рецепторы моего не совсем здорового организма весьма слабо разбираются во вкусовых качествах подаваемых блюд. В связи с чем было бы нелишне напомнить о моей полной неприхотливости и неразборчивости как во время приготовления пищи, так и во время поглощения оной…
— Вот именно! — с нажимом в голосе произнес Вовчик, прерывая поток ее красноречия. При этом он поднял вверх указательный палец, давая команду к тишине. — Хочу привлечь всеобщее внимание к важнейшему условию: полное молчание! Говорить буду только я! Если кто и заговорит, то только после моего вопроса. Отвечая на этот вопрос. И все! Ни единого слова! Если кто пикнет, сразу бросаю в голову тем, что подвернется под руку. Повторяю: ничем и никем не нарушаемая тишина! Поэтому, Тая, тебе будет немного легче удержаться от преждевременных комментариев в полной темноте.
Дочь Тарзана демонстративно отвернулась от его строгого взгляда и с обидой уставилась в стенку. А «генератор идей», посмотрев в сторону своих жен, добавил:
— Надеюсь, что третий участник воспримет свое назначение спокойно и без возражений! — нам показалось, что он выбирает Свету или Машу, но дружно ошиблись, прозвучало другое имя: — Это — Жора.
Никто не успел даже удивиться, а наш молчун уже грустно ответил:
— Так и не познал радость отцовства…
Камера задрожала в моих руках, поэтому дальнейшие кадры получились нечеткими и смазанными. Одним глазом я смотрел в объектив, пытаясь поймать странно гнущиеся и колеблющиеся фигуры, а второй глаз мне застлала слеза. Я ее вытер, но на ее место тут же выкатилась вторая. Затем третья. И так почти две минуты. Все это время слышалось какое-то похрюкивание и шумные вдохи с фырканьем.
Когда камера наконец-то успокоилась, в кадре появилось крупное лицо Жоры, совершенно невозмутимое и чуть отстраненное от мира сего. Никаких почти эмоций! Только полное смирение перед лицом неизбежного.
Вовчик с натугой прокашлялся и пояснил:
— Хочу также добавить: опыты будем проводить совершенно безвредные и опасности для здоровья нет! В этом убедятся в первую очередь наблюдатели и свидетели. Если они заметят нечто, противоречащее вышесказанному, разрешаю тут же высказаться и остановить эксперимент. Но только в этом случае! В остальном напоминаю о полном молчании. И не будем тянуть, приступим! Вы бы знали, как долго я ждал этого момента! Евгений, ты снимай все, на что я буду показывать пальцем. Или то, что я делаю.
И тут же усадил отобранных товарищей за большой круглый стол в центре салона и стал проворно завязывать шарфики им на глаза. Помахав перед ними руками, как бы для проверки, он обратился к остальным:
— Маша и Света, поставьте перед каждым из троих по четыре фужера! Тамара Александровна, следите за чистотой опыта: не давайте им даже прикасаться к повязкам. Они не должны подсматривать. Булочка и Евгений, идемте со мной в лабораторию, принесем отсутствующие пока ингредиенты. Снимай каждую деталь!
Мы вышли из салона, и Вовчик плотно прикрыл за нами дверь, но потом вместо того, чтобы идти в свою лабораторию, он на цыпочках, подавая нам пример, последовал на кухню. Прикладывая палец к губам, он достал из кладовки чистое эмалированное ведро и подставил его под кран. Затем пустил воду небольшой струйкой, чтобы не было сильного шума бегущей воды. Когда ведро набралось до половины, он к нему наклонился и прошептал в пододвинутую мной камеру:
— Вот это и есть наш основной ингредиент! Именно он будет основополагающим в нашем предстоящем эксперименте!
Указав пальцем на полку, он достал оттуда специальный цилиндрический уполовничек на длинной ручке. Таким орудием пользуются европейские виноделы, доставая вино из бочки через маленькую дырочку и картинно разливая по высоким фужерам. В свою бытность студентом-дегустатором Вовчик много упражнялся в подобном искусстве, и это, по нашим подколкам, единственное, чему он там научился. Если не вспоминать о его двух женах, протирающих и расставляющих фужеры в салоне.
Туда мы и вернулись через минуту. Все также на цыпочках. При нашем появлении у всех, свободных от повязок, широко открылись глаза. Но Вовчик грозно замахал рукой и приложил палец к губам. А вслух спросил:
— Они не трогали повязок? Можете не отвечать, Тамара Александровна, просто кивните головой. Прекрасно! Булочка, ставь поднос сюда, на этот столик, подальше от объектов! — и сам без стука водрузил ведро с водой на столик в углу комнаты. — Это для того, чтобы они заранее не улавливали аромат! — пояснил он, подмаргивая. Затем он достал из другого кармана маленькую баночку размером с пластиковый футляр для фотопленки, открутил крышечку, из которой торчала кисточка, и поставил рядом с ведром. — Итак! Все готово! С кого начнем? Пожалуй, с самого опытного! Серега? Настроился на подвиг?
— Усегда готов! — ответил тот, имитируя вполне удачно голос всем знакомого киногероя. Вовчик подошел к столу и взял один из бокалов, стоящих перед нашим поэтом. Затем вернулся к ведру, окунул кисточку в баночку и помазал край бокала. В черпалку набрал воду, поднял вверх и замер. Советуясь как бы с нами:
— Начнем, пожалуй, с самого для него любимого… Пусть разогреется и потренируется! — и струйка воды зажурчала в бокал. По звуку казалось, будто бы наливают из бутылки. Вернувшись к столу, Вовчик вложил бокал в руки Сереги. — Вначале пробуй… Так, хорошо! А теперь вопрос: что ты пьешь?
Наш поэт блаженно замер, перекатывая во рту простую воду. Затем хмыкнул и пренебрежительно выдал ответ, который нас просто ошарашил:
— Свой любимый коньяк «Букурия» я ни с чем не перепутаю!
Вовчик грозно замахал кулаком в сторону Маши, которая было собралась засмеяться. А мне пальцем указал на рот Сереги. Я приблизил изображение.
— Еще раз попробуй! — попросил руководитель эксперимента.
— Уверен на все сто! — высказался Серега после повторного полоскания полости рта все той же водой.
— Молодец! Первый тест ты прошел успешно! — похвалил Вовчик. Недопитую воду он поставил в центр стола. Подумал и взял фужер, стоящий перед Таей. И помазав его край предварительно из той же загадочной баночки и наполнив водой, вручил в очаровательные женские пальчики. — Пробуй… Что тебе налили?
После нескольких глотков Таисия очень красиво и с удовольствием облизала губки:
— Мое любимое «Мартини», белое! И когда ты его купил только? И главное: мне ни слова!
— Молчать! — не строго, но с чувством напомнил пуп Земли. — Отвечать только на мои вопросы и по существу. Ты тоже молодец! С первым тестом справилась успешно.
Ее недопитое «Мартини» тоже поместилось в центр стола. Жоре наливалась вода очень тихо, чуть ли не по стенке бокала. Пробовал он со своим невозмутимым видом и ответил, что пьет виски. Затем чуть помедлил и добавил:
— Джонни Воокер, красная метка!
— Но ведь виски пить вредно! — возмутился Вовчик. — От него печень разлагается быстрей всего! Сам ведь знаешь!
— Расскажи это африканцам, которые едят кузнечиков! — посоветовал Жора, с неохотой отдавая бокал со своим любимым пойлом. Вернее, это он так почему-то думал, что там его любимое виски. На самом деле мы явственно видели прозрачную воду. Кто мог смотреть, конечно.
Водрузив и его бокал в центр стола, Вовчик спросил:
— Серега, а теперь что бы ты хотел попробовать?
— А у тебя есть все? — не поверил тот.
— Все есть только у Тамары Александровны! Ты на вопрос отвечай!
— Тогда хочу… Бальзам! Рижский!
Через полминуты Вовчик наполнил новый бокал водой и вручил нашему товарищу. Приговаривая:
— Вещь, настоянная на травах, очень даже помогает при некоторых простудных заболеваниях…
— Еще бы! — согласился Серега, принюхиваясь к содержимому. Затем сделал большой глоток: — Чем мне этот бальзам всегда нравится, так это приятным жжением после глотка. Будто бы христосик босичком по душе пробежался… Ух! Красота!
— Не увлекайся! — Вовчик забрал у него бокал с водой и пристроил к первому. Только если пустые они стояли поперек, то теперь выстраивались по направлению к подопытным товарищам. — Теперь Тая! Твой заказ!
— Надо было сразу оговорить суть опыта! — начала та с укора. — Тогда бы я лучше обдумала…
— Твой заказ?! — твердым голосом перебил ее наш руководитель.
— Еще в школьные годы мы пили одну очень вкусную вещь, она тебе еще не нравилась. А я балдела! Яблочный пунш! Помнишь?
Если Тая хотела сбить кого-то с толку, то она глубоко ошиблась: Вовчик налил ей ту же воду! Только со вздохами и причитаниями. А когда подавал ей бокал, то печально добавил:
— Мне ли не помнить, как я бегал по магазинам за этой дрянью! И как ты пьешь эту приторную жидкость?
— С удовольствием! — ответила Тая, причмокивая. — Ну Вован, ну друган! Уважил девчонку! Пью и десятый класс, и школу вспоминаю! Словно вчера это было! — затем сама протянула бокал в сторону. — Но с годами вкус уже не тот: действительно приторный.
— Теперь заказывает Жора. Что приходит на твой умудренный жизнью разум? Чего хочется твоей истерзанной душе?
Ответ нашего молчуна был короток:
— Спирт!
— Чистый? — засомневался Вовчик. Видя в ответ утвердительный кивок, улыбнулся ехидно в камеру и поднес нашему молчуну полный бокал. Но опять-таки простой воды. Жора с опаской приблизил бокал, что-то унюхал, и нос его сжался. Он отшатнулся даже, но с одобрением закивал головой. Хорош, мол, не обманули. Затем резко скомандовал:
— Запить! — после чего Вовчик метнулся к ведру, наполнил еще один бокал и подал ему в другую руку. Поясняя:
— Знал, что пригодится! Компот, вишневый!
Наш молчун любил вишневый компот больше всего на свете из подобных напитков. Когда он его пригубил для пробы, то даже расцвел в счастливой улыбке. Затем шумно выдохнул и отпил из первого бокала добрых два глотка. И тут же запил его водой из бокала, в котором якобы находился компот. До дна! После этого с минуту шумно выдыхал и фыркал от удовольствия, откинувшись на спинку стула.
— А ты пьяным не будешь? — с жеманством спросил Вовчик, опять подмигивая мне в камеру. На что Жора с презрением хмыкнул, ударил себя ладонью в грудь и выставил вперед. Мол, будь спокоен!
Напоминать нам о нашем молчании не было малейшего смысла. Маша и Света сидели с отвисшими челюстями и, кажется, даже не моргали. Булочка стояла сбоку от меня и только шумно дышала мне почти в ухо. Моя мама давно встала и стояла за спиной каждого подопытного, чуть ли не засовывая свой нос им в бокалы. Все ее чувства были просто невероятны и запросто читались по лицу. Даже я никогда в жизни не видел ее такой взъерошенной и обеспокоенной. Даже немного ошалевшей. Видимо, только она, со своим немалым жизненным опытом, первой осознала то, что происходило у нее на глазах.
Далее все происходило по наезженной колее. Каждый сидящий с повязкой заказывал себе алкогольный напиток, Вовчик тут же подносил водички. Предварительно смачивая край бокала все той же неизвестной нам жидкостью. Использовали даже емкость, в которой недолгое время находился якобы компот. Еще через два тура возле каждого стояло по четыре бокала с разным количеством воды, в зависимости от того, кто сколько выпил. Дальше всех к центру стола стоял первый, и ближе к экспериментаторам последний.
Напоследок Вовчик провел завершающий опыт.
— Осталось только резюмировать: Жора действительно остался почти трезв. Серега, как всегда, пытался допить до дна, и результат не замедлил сказаться: навеселе! Не перебивай, потом выскажешься. Тая самая лучшая дегустаторша: в полной норме. Но что самое главное: все совершенно верно угадали содержимое своих бокалов! Для закрепления результата мы наскоро напомним для камеры и для истории подаваемые напитки. Серега, только пробуй по чуть-чуть! В первом у тебя был коньяк? — Вовчик взял последний вместо первого и вложил в руку поэта. — Это он? Прекрасно! Ставь на стол и держи левой рукой. Вторым номером у тебя проходил бальзам. Это он! — но опять бокал подал не тот. — Видишь, как ты уверенно распознаешь!
Короче: он поменял все бокалы у всех. И никто не заметил подмены! Кроме зрячих. Но мы-то с самого начала видели, что все пьют только воду! А что там подопытные вынюхивали и выпробовали? Мы ума приложить не могли!
А развязка наступила в полном молчании. Всем по очереди снимали шарфики с глаз, и они замирали, бездумно пялясь в свои бокалы. Ведь только недавно они пробовали! А сейчас там чистая вода! И из своих рук бокалы они не выпускали! Обман?! А как Вовчик это мог провернуть? Как успел?! Вопросы сыпались один за другим, даже Жора оказался непривычно разговорчивым. Маша, Света и Булочка еле успевали отвечать, а я жалел, что мы не снимаем несколькими камерами.
Вовчик с гордым видом ходил по периметру комнаты, заложив руки за спину. Иногда он останавливался, вскидывал вверх сжатый кулак и выкрикивал одну из пришедших ему на ум фраз. Словно находился на многотысячном митинге, а под ногами имел крышу броневичка:
— Мир меняется к лучшему, господа! Жить становится веселей! Теперь главное — спасти виноградники! Революция, о необходимости которой так долго бубнили в нашей компании, наконец-то свершилась! Долой экспроприаторов народных нефтедолларов! Да здравствуем мы!!!
Чем вносил еще большую сумятицу в создавшуюся неразбериху. Время шло, а шум не прекращался. Он даже еще более усилился после того, как и остальные, ранее бывшие просто свидетелями, стали пробовать простую воду. К нашему невероятному изумлению, каждый ощутил совершенно другой вкус и сорт алкогольного напитка. Булка, например, надпив из фужера, категорически заявила, что в нем рислинг. Даже мне дала попробовать. Я же засомневался, даже высказал мнение, что по прозрачности подобной может быть только водка. И чуть не поперхнулся от сорокаградусной крепости напитка.
И к концу диспута мы самостоятельно, без подсказок пупа Земли, пришли к единому мнению. Достаточно было просто представить себе или подумать о любом известном тебе напитке, и тут же наши чувства становились обманутыми: нос улавливал представляемые запахи, а язык ощущал незабытый вкус. И только глаза обмануть не удавалось: мы прекрасно видели все ту же простую воду из-под крана. Но если глаза закрывать, то обман был полным! Вплоть до опьянения!
И тогда Вовчик призвал всех к тишине. Достав еще один чистый бокал, он наполнил его остатками воды, помазал край волшебным составом и торжественно вручил моей маме.
— Тамара Александровна! Вы единственная, кто еще не попробовал этого чуда. Приобщитесь же и вы к нашему таинству, и да сойдет на вас благодать всемирная! И даже не говорите сразу нам название вашего напитка, хоть мы и так его прекрасно знаем. Просто попробуйте…
Все мы с замиранием сердца наблюдали, как моя мама помотала головой, тяжко вздохнула и стала пить. Остановилась, отстранила от себя бокал, всмотрелась, опять пригубила. А потом резюмировала с удовлетворением:
— Кагор! Мой любимый! И по вкусу, и по запаху! Только цвет и консистенция меня приводят в крайнее потрясение. Кажется, что я схожу с ума: так все это нереально!
— А вот для того, чтобы все это стало реальностью и цвет соответствовал пробуемому, мы и предлагаем вам возглавить чуть ли не самое главное отделение нашего концерна. — Вовчик опять стал прохаживаться по комнате, поддерживая свои слова резкой жестикуляцией. — И это не случайно! Ведь посудите сами. Например, как вы здесь оказались? Можете мне даже не рассказывать, что вас привело сюда именно в нужную минуту. Я и сам знаю!
— Да просто решила глянуть, как вы здесь, без меня… — вставила мама.
— Просто?! Когда у вас на носу банкет?! Вон, даже Жоре смешно стало! Нет! Вы к нам наведались по зову души! Вы чувствовали свою здесь необходимость! Благодаря этим приборам, — Вовчик указал на свисающее с потолка оборудование, — мы уже давно стали одним дружным и спаянным коллективом. Мы помогаем друг другу, даже этого не осознавая. Нас объединяет единый эмоциональный фон. И именно эту идею мне удалось вложить в создание опробованного вами бальзама. Это слишком долго объяснять, чуть позже постараюсь вам это довести до сознания, но без участия каждого создать уникальное вещество просто невозможно. Поэтому я и настаиваю на том, что мы все являемся создателями этого волшебного бальзама! Этого…
Вовчик затряс кистями, пытаясь выдавить застрявшее у него в глотке название, но его перебил Жора:
— Алкоимитатора!
Все замерли, только я перевел на молчуна камеру. Генератор идей как-то странно крякнул и спросил:
— А почему «Алкоимитатор»? — но получил в ответ только пожатие плечами. — Хм! А ведь так лучше! А то у меня хоть и покороче, но сплошная аббревиатура. А так сразу ясно и емкостно. Молодец, саму суть поймал! Ты бы чаще высказывался, а? Грех таким самородкам отмалчиваться от великих дел. Это к тебе просьба на будущее. А по поводу… хм, Алкоимитатора. Вам, Тамара Александровна, предстоит самое главное: внедрить бальзам в повседневную жизнь. То есть донести до покупателя. Любого!
— Да что ж тут сложного? — возмутился Серега, подпрыгивая на своем стуле. — Да любой человек за подобное средство даже торговаться не станет! В любом киоске можно продавать в бутылочках раз в пять меньше, чем эта!
— Истинный взгляд простого обывателя! — фыркнула моя мама. — А ведь еще поэт! Включи-ка свою фантазию и сообразительность! Ведь песни-то писать умеешь? Фантазируешь? А здесь простой истины понять не можешь: как только станет о бальзаме известно, на нас такие силы наедут, набегут, надавят, что совсем не до жиру! Быть бы живу! Да нас могут запросто стереть с лица земли и даже память о нас уничтожить!
— Вот! Самый правильный и трезвый взгляд на мир! — похвалил Вовчик мамину тираду. — Сразу виден опыт, получаемый от общения с сильными мира сего.
— Неужели все так мрачно? — возмутилась Тая. — Нам что теперь, дома прятаться? Молчать? Ни с кем не общаться? Или зарыть твое… ладно, ладно, «наше» изобретение в могилу?
— Это уже тоже крайности! — скривила лицо моя мама. — Просто вначале надо все хорошо обдумать и просчитать.
И тут же заговорили Маша со Светой, перебивая друг друга:
— Со стороны концернов винопроизводителей будут самые большие неприятности. Они нам насолят! Даже наперчат! А уж ликероводочная промышленность и подавно! Да они нас живьем съедят! Алкоимитатор им всю малину перепортит! И учтите: скольких людей придется уволить! И не только в пределах одной страны!
— Стоп! Стоп! — Вовчик поднял обе руки, успокаивая своих жен. — Вы правы, но это еще не самая большая опасность. Больше вреда мы скорей всего нанесем немного другой отрасли производства. Именно с их стороны могут последовать самые строгие санкции и гонения. И силы они имеют не меньше, чем индустрия производства алкоголя, а то и побольше…
— Неужели это нанесет удар по мясной промышленности? — воскликнула Булочка. — Помазал бальзамом кусок пластика и жуешь как свиную отбивную!
— Да нет! — наш научный руководитель махнул ребром ладони горизонтально. — С мясом так не получится: совсем иная концепция! Я говорю о другой отрасли: о фармакологии! По моим расчетам, Алкоимитатор вполне может заменить любые, даже самые сложные и дорогостоящие лекарства. И эффект будет тот же! Даже лучше! Так как можно будет убрать негативные побочные влияния от препаратов. Конечно, они полностью без работы не останутся, надо ведь новые лекарства изобретать. Но миллиардные барыши для многих канут в Лету. Они сразу учуют опасность, и их ответные действия могут быть для нас непредсказуемыми.
— Да уж! — Булочка с особым беспокойством посмотрела в зрачок видеокамеры. Но мне показалось, что в мою сторону. — Там такие монстры окопались… Особенно в последнее время. А аптекари сколько зарабатывают! Самый выгодный бизнес стал в наше время! Лучше, чем производить спиртное.
А тут и Жора отозвался с глубокомысленным видом:
— Ну да! Ведь пить могут только здоровые, а лечиться приходится всем.
— Мы для них даже не конкуренты, а самые настоящие враги! — Серега встал и сделал возле стола несколько приседаний. — Но нас так просто не возьмешь! Раз, два! Недаром нас Тамара Александровна расхваливала. Что-нибудь придумаем! И самое главное, я считаю, это…
— Гласность! — весомо заявил Жора, тоже вставая. Видимо, и он засиделся. А в глазах горела знакомая нам жажда действий. Надо было только правильно направить и организовать его недюжинные таланты. И Вовчик принялся за дело:
— Да, гласность — наипервейшее условие. Тогда наше открытие будет очень трудно предать забвению. Или положить под сукно. Конечно, нам могут предложить такую сумму, что наши нервы дрогнут…
— Никакая сумма не сможет заменить даже ничтожной части той выгоды, которую мы сможем иметь чуть позже! — с уверенностью профессионала заявила Таисия. — Мало того, мы сможем всегда взять любые кредиты! И нас еще просить об этом будут!
— Верю! — усмехнулся Вовчик. — Но я не об этом хочу сказать. Дело в том, что у нас и не получится продать само открытие, как бы нам ни хотелось. Само производство Алкоимитатора возможно только в нашем коллективе. Вдумались? Поняли? Только восемь человек могут влиять на процесс его создания. И, по ее собственному желанию, Тамара Александровна. Скажу по секрету и только раз! Повторять больше не буду: это ее желание — весьма немаловажно. Запомнили?! К этому больше возвращаться не будем. Кстати, вам, уважаемая, как человеку весьма сведущему в тонкостях общения с клиентами, и предстоит взять на себя организацию всех вопросов, связанных с конференциями, встречами и торговыми представительствами. Извините, но про свой ресторан заботиться уже не надо!
Если бы мне сказали о подобном раньше, я бы не поверил. Моя мама уходит из ресторана! Но, судя по ее согласному кивку головой, это свершилось! Без единого слова возражений! На нее это совсем не было похоже. Ведь мы все знали, сколько труда, нервов, знаний и жизни она вложила в свое детище.
Хотя по мелькнувшему в ее глазах чуть отстраненному блеску я понял, что маман с ходу придумала нечто на подстраховку. Или пришла в ее голову какая задумка? Так или иначе, но она умела уладить сложнейшие проблемы одним простым телефонным звонком.
Затем Вовчик поставил первоочередную задачу перед каждым. Всех женщин объединили под руководством моей мамы в одну группу. На их плечах лежала ответственность за организацию конференции или симпозиума, на который они должны будут созвать наибольшее количество специалистов, ученых и общественных деятелей. Не исключалась и возможность «примазаться» к любому крупному подобному мероприятию, которое должно было состояться в нашем городе в ближайшие дни. Главное, чтобы наибольшее количество заинтересованных лиц воочию проследило за экспериментом. А если при показательной демонстрации еще будет присутствовать наибольшее количество представителей прессы, то это будет самый оптимальный вариант. Особые надежды наш генератор идей возлагал на личные свои знакомства с профессурой, учеными и изобретателями, которых он знал превеликое множество. По его словам, те уже давно обещали приложить максимум усилий для разжигания ажиотажа и заинтересованности мировой общественности по первой же команде.
Моя мама бралась за любое дело с таким рвением и талантом, что посторонние люди шарахались и кричали: «Спасайся, кто может!» А непосредственные подчиненные и участники вообще кричать не могли, а только пыхтели от напряжения. Тем более что руководить мама умела даже лучше, чем пуп Земли. Все женщины куда-то дружно сорвались, оставив после себя ветер, смешанный с запахами их парфюмерии.
Для мужчин задачи ставились несколько иного рода. Жоре нашлась масса работы по усовершенствованию уже имеющегося оборудования и созданию нового. Чем он и занялся незамедлительно, отправившись в лабораторию.
Для меня с Серегой ставилась тоже вполне грандиозная задача: создать конкретную программу для запуска во Всемирную сеть Интернета. Да еще с такими словами-разъяснениями, чтобы они задели любого разумного человека. И никого не оставили равнодушным. И не просто заинтересовали, а склонили на нашу сторону, увеличивая число наших сторонников и приверженцев. В программе должен наличествовать и зафиксированный на видеокамеру сегодняшний эксперимент, со всеми вытекающими оттуда комментариями. Саму программу надо было подготовить к запуску одновременно с началом предстоящей конференции, которую организовывала наша женская группа. То есть во всем мире о нашем открытии должны узнать одновременно.
До того момента раскрывать свои карты было бы преждевременно. Об этом Вовчик настоятельно твердил каждому. Напоминал о нежелательности утечки малейшей информации на тему сути открытия. В крайнем случае, советовал ссылаться на его взбалмошность и экстравагантность, а еще лучше шепотом добавлять, что он весьма неплохой фокусник, мистификатор или даже жулик. Пусть некоторые скептики загорятся идеей разоблачения и преддверием крупного скандала. Даже намекнуть им, что сделать это будет не так уж трудно.
Процесс, в общем, пошел. Да как пошел!!! Самая небывалая акция пропаганды, агитации и дезинформации началась с неимоверным размахом и наглостью. Гигантский каток судьбы со скандальным скрипом сдвинулся с места и стал уверенно набирать скорость. Ломая при этом судьбы, стереотипы, историю и даже будущее сотен, тысяч и даже миллиардов людей. И ничто уже не могло остановить этот безжалостный и не разбирающий дороги каток. Даже мы. Ибо, только сдвинув его, мы поняли, как он массивен, неповоротлив и страшен. Не всегда страшен, поначалу он казался даже смешным. Или даже наглым и глупым. Никто вначале даже не поверил в его силу и неотвратимость. Ссылаясь на его смехотворность и полную абсурдность.
Именно из-за подобной вселенской наглости на нас и не обратили должного внимания. Поначалу! Наоборот, даже потешались. Но когда настал час конференции, весь мир содрогнулся и взорвался от треска ломающихся костей, приветственных криков и возмущенных воплей.
Да и было от чего! Все обстоятельства сложились самым лучшим образом и удачно содействовали задуманному нами. Особенно конференция, на которой был проведен показательный эксперимент. Здесь помогла больше всего Булочка. Именно она убедила нас подмазаться на проводимый всемирный симпозиум под названием «Генная инженерия — будущее всего человечества!». Туда съехалось немалое количество иностранных и отечественных светил, ученых с мировым именем, самые скандальные и грамотные представители разношерстной прессы и даже некоторые члены правительств. Каждому хотелось внести свою лепту в это призрачное «будущее» и оставить свой след в истории. Так и получилось. Но по совсем иной причине.
Наш эксперимент был запланирован на самый конец симпозиума, так сказать, под занавес. И представлялся как некое развлекательное шоу. Почти как цирковое представление. Развлечение на закуску. Многие участники симпозиума после закрытия научной части и заключительного слова председателя даже повставали и стали уходить из зала. Торопясь на банкеты и званые ужины. Ни к чему, мол, нам дешевые трюки и фокусы! Очередная ерунда маящихся от безделья обывателей! Ведь именно такая пропаганда и велась нами всеми силами для отвлечения от самой сути.
Но когда участники стали появляться в фойе, на них набросились наши помощники из числа студентов, раздавая красочно оформленные и кричащие плакаты о небывалом открытии. К тому же их чуть ли не сбивали с ног рвущиеся в зал корреспонденты, интерес которых тоже грамотно был подогрет всего за полчаса до того. Поэтому почти все вышедшие тут же вернулись в зал. А тот десяток, два, что не вернулся, теперь будет жалеть об этом до самой смерти.
Слишком долго пришлось бы описывать, как проходил сам эксперимент и его последующее бурное обсуждение. Достаточно сказать лишь, что вместо запланированных для нас двадцати минут вся наша компания провела на сцене пять с половиной часов! И все это время по всей сети Интернет специально созданные нами программы разносили неимоверно важное и приоритетное сообщение. В нем в самых понятных и доходчивых фразах, на нескольких языках объяснялась суть открытия и все его положительные стороны.
Пять с половиной часов! И был еще далеко не финал, когда неожиданно погас свет. Везде! По всему нашему огромному городу. Мы не были готовы конкретно к такому повороту событий, но нечто подобного ожидали изначально. Еще за полчаса мы заметили проникающих в зал совершенно посторонних лиц. Те потихоньку, как бы невзначай продвигались в глубь переполненного зала, подбираясь все ближе и ближе к сцене. Кулис здесь не было, только огромное и открытое возвышение. Так что нам все было прекрасно видно и понятно. И когда погас свет, Вовчик сразу скомандовал:
— Всем оставаться на местах!
На самом деле по этой команде мы должны были делать совсем противоположное. И рассыпались по паникующему залу, как тараканы. Не обращая внимания по мечущимся во все стороны лучам фонариков и нескольких прожекторов для телекамер.
Место последующего сбора мы обговорили и наметили заранее и надеялись там немного отсидеться и переждать первую, самую непредсказуемую волну. Наблюдая спокойно из укрытия за развитием событий. Без сомнений, мы предвидели самые нехорошие реакции со стороны сильных мира сего. И вряд ли стоило ждать от них панегириков в нашу сторону. А уж тем более — сразу. Со временем-то они поймут: что свершилось — уже не утаишь! Надо подстраиваться под новое положение и мириться с новообразовавшимися реалиями. Но это будет потом! Вначале лучше не попадаться им под руку!
Невзирая на все наши предположения и наличие намеченных заранее путей отхода, на конспиративную квартиру добралось только двое: я и Вовчик. С неимоверными трудами: с изматывающим бегом, с частыми прыжками через препятствия, визгом тормозов и ревом двигателей автомобилей, а под конец даже спуском в канализацию. Хорошо хоть обошлось без стрельбы и бомбардировки. Но и того, что произошло, мы явно не ожидали.
— Слишком уж они за нас взялись! — яростно шептал мне Вовчик, когда мы выглядывали из-за шторы тайной квартиры на беспокойную улицу. — Как бы повальные обыски не стали делать по всему городу!
— А как там наши женщины? Булка ненавидит, когда к ней кто-то прикасается посторонний! — я чуть не плакал от злости и бессилия. — Может, они потерялись? Может, им надо помочь?
— Спокойно, Евгений! — мой товарищ положил мне руку на плечи, передавая мне свою уверенность. — Хоть и положение весьма серьезное, я знаю, что с ними ничего плохого не случится. Не посмеют их обижать. А к утру начнет действовать твоя мама и вся наша группа поддержки. Они такой шум подымут, что нашим обидчикам не поздоровится. Да и весь мир уже просыпается с новыми знаниями. Еще несколько часов переждать бурю, и любой шум нам будет только на пользу!
Я протяжно вздохнул и посмотрел в угол комнаты, где поблескивал силуэт самого современного компьютера:
— Жаль, нет электричества! Без него никаких новостей не узнаем.
— Так долго продолжаться не может! Лишь только они заблокируют распространение нашей программы по сети, освещение появится.
— Вряд ли! — я не скрывал своего злорадного удовлетворения. — Это их не спасет! Программа как вирус, она пройдет везде и всюду. Конечно, с государством бороться трудно, за день-два ее локализуют и уничтожат, но тогда уже будет поздно.
— Да, нелегко убедить мир в своей правоте! — вздохнул Вовчик, усаживаясь на диван и закидывая ноги на спинку. — Не только голова страдает, но и ноги. Устал, как собака, после этой беготни.
— Может, чего перекусим? — предложил я, тоже усаживаясь, но уже в большое кресло напротив дивана. — Часов восемь ничего, кроме воды с Алкоимитатором, во рту не держал.
— А я на фанту налегал! — похвастался пуп Земли. — На столах президиума ее много осталось. А есть пока что-то не хочется. Все тело до сих пор кипит от выброса адреналина. Только ноги гудят, как трансформаторы.
— И у меня такое ощущение, словно в футбол играл бетонным кубиком! — признался и я. — Но кушать все равно надо! Пойду-ка я пошарю по нашим предварительно сделанным запасам, может, что и подберу для измученного нарзаном организма.
Я уже оперся о спинки кресла руками, собираясь вставать, но так и замер на месте. В весьма неудобном, надо сказать, положении. Застыл и Вовчик, с отвисшей челюстью и неморгающими глазами. А приковало наши взгляды и внимание быстро разгорающееся пятно света возле еще одного кресла. За десять секунд оно достигло силы свечения люминесцентной лампы и превратилось в цилиндр из непрозрачного, матового материала. Пока мы разглядывали невесть откуда и как появившееся сооружение двухметровой высоты и менее метра в поперечнике, его стенки разъехались в стороны. Образуя полуцилиндр.
И к нам в комнату вошла она. Вернее, не вошла, а явилась одуревшему от увиденного народу. Не знаю, как остальной народ в лице нашего генератора идей, но в моей голове крутилась только одна мысль: «Такой красивой быть нельзя, потому что таких красивых в природе не существует!» Мне было наплевать, кто она, откуда и зачем к нам явилась. Я не чувствовал своего тела, своих онемевших рук и пересохшей от открытого рта глотки. Так меня потрясла красота явившейся нам женщины. Даже представления о богинях постыдно меркли в присутствии незнакомки. А если добавить, что на ней из одежды были только фривольная юбочка, полоска ткани на груди и фетровые тапочки телесного цвета, то можно понять наш ступор, лишивший нас чуть ли не дыхания. И юбочка была намного ниже пупка и намного выше коленок. Она чуть ли не открывала взору самое интимное место. Но присмотреться не удавалось из-за шока и слабого освещения.
Незнакомка сразу принялась нас рассматривать бесцеремонно и настойчиво. А уже через минуты две капризно сложила губки бантиком и уселась в пустующее кресло. При этом она так красиво положила ногу на ногу, что мое томное и оцепеневшее состояние еще больше ухудшилось. Кислорода, кажется, не хватало, но думать об этом я не мог. Я вообще ни о чем не мог думать. Только смотреть!
Наконец красавица не выдержала и заговорила первой:
— Так это вы изобрели Алкоимитатор?
Я даже не шелохнулся, но пришли в голову новые мысли: «Она говорит! По-русски! Она есть! Она существует!»
Опять какое-то время ничего не происходило. И не говорилось. Видимо, нас приняли за полных дебилов! А как же иначе? Появляется женщина немыслимой красоты, а два самца сидят с открытыми ртами и пускают слюну! Позор! Лишь только эти мысли пришли мне в голову, как незнакомка презрительно скривилась и произнесла:
— Настоящий примитивизм, блин!
Да, да, так и сказала! Только не блин, а нечто повульгарнее. Вот это нас и привело немного в чувство. Раз такая богиня позволяет себе такие выражения, то и мы, простые смертные, можем возвыситься на пути к общению. Я закрыл рот, смочил язык слюной и выдавил:
— Вы это о ком?
— Да о вас, пацеки! О вас! Их о чем-то спрашивают, а они молчат, как глухонемые!
— А кто вы? — раздался заикающийся голос Вовчика.
— Меня зовут Оливайнета! И я направлена к вам для выяснения здешнего скандала по поводу вашего открытия. Какие вы мне можете предоставить доказательства, что это не жульничество?
— А мы что, обязаны предоставлять? — попробовал возмущаться Вовчик.
— Конечно! — таинственная женщина повысила голос. — К тому же безоговорочно!
— А с какой вы планеты? — как можно быстрее выпалил я. Наугад и почти не вдумываясь в суть вопроса.
— Издалека! Да и какая вам разница? — Оливайнета усмехнулась. — Все равно ведь дальше своей луны не видите!
— А откуда вы знаете русский язык? — спросил мой товарищ.
— Лингвист я! Изучаю у вас редкостные словосочетания. И таких словесных метафор, как в русском, трудно найти во всей Вселенной. Фактически любое действие, мысль или пожелание можно высказать с помощью вашей ненормативной лексики. Так вы это называете? И мне нравится моя работа! Такие варианты накопала! Вот, например, этот:…
И из самых прекрасных уст во всей, наверное, Вселенной понеслись такие грязные и кощунственные ругательства, что мы одурели еще больше, чем от ее красоты. Она это сразу заметила по пунцовым нашим щекам и ушам. Даже удивилась вслух:
— Вам что, стыдно такое слушать?
Мы только опустили глаза в знак подтверждения.
— Но ведь между однополыми собеседниками подобная лексика превалирует? Особенно среди самцов!
— Ну не скажите! — Вовчик первым пришел в себя. — В цивилизованном и культурном обществе такое поведение не принято. Категорически! Считается мерзким и постыдным.
— Ха-ха! — завораживающим звуком зазвенел смех инопланетянки. — Никогда бы не подумала! С вашим-то уровнем сознания! Ха-ха-ха!
— Да уж какое есть! — обиделся я, впервые переглянувшись со своим напарником. — Мы собой гордимся и не позволяем хаять всех под одну гребенку! Мне даже непонятно, в каких таких злачных местах вы «накопали» подобные выражения. Даже в местах лишения свободы подобного не услышишь! А вначале вы мне показались более приятной! Зато теперь мне стало многое ясно: не может Высший разум заниматься подобным поиском плохих выражений. Хоть вы и проникли к нам в комнату очень эффектно, но использовали просто-напросто обычные фокусы.
— Ого! Да ты никак меня осуждать надумал? — Оливайнета прекратила смеяться и сдвинула сердито брови. — Еще не хватало, чтобы яйцо курицу учило!
— Если вы, — Вовчик деликатно кашлянул, — считаете себя курицей, то это еще не значит, что мы согласны быть яйцами. Хоть мы и дружим с китайцами! — последний каламбур вывел нашу гостью из терпения, и ее ангельская личина устала прятать за собой плохо скрываемое раздражение:
— Не городите мне чепухи: яйца, китайцы! Да вы стоите на уровне развития гораздо ниже нас, чем ваши шимпанзе по сравнению с нами! Да уже не раз подавались идеи, чтобы стерилизовать ваш мир! Как опасное гнездо гнилых веяний и вредных тенденций к самоуничтожению! Вы и сейчас находитесь в зоне сомнений и раздумий. А ваша судьба под постоянным вопросом и висит на волоске. Даже странно: как вы можете додуматься до открытия такого, как Алкоимитатор! Ну-ка! Предъявите мне доказательства!
— Не получится! — развел руками мой товарищ. — Слово волшебное вы не сказали. Возможно, не знаете о таком.
— Какое слово? — в тоне инопланетянки слышалось подозрение и угроза.
Вовчик кивнул мне головой в знак согласия, и я подсказал:
— «Пожалуйста!»
— Надо же! — от возмущения Оливайнета даже вскочила на свои умопомрачительные ножки. — Я их еще и просить должна?!
И звонко хлопнула в ладоши. В тот же миг рядом с ее светящимся цилиндром возникло еще два свечения, и через несколько секунд там появилось еще два аппарата подобного типа. Они отличались черным цветом и раза в два большим диаметром. Не успели мы к ним присмотреться, как створки цилиндров с треском разъехались, и из каждого выскочило по два не то робота, не то затянутых в доспехи вооруженных громилы. Не дожидаясь дальнейших команд, они бросились к нам и без церемоний стали заламывать руки и тащить в сторону своих аппаратов. Стало больно, неприятно и страшно.
Не могу сказать, что мы не оказали малейшего сопротивления. Я попытался сокрушить одного из нападавших ударом ногой в челюсть, а Вовчик, молниеносно отпрыгнув в сторону, схватил в руки тяжелый медный подсвечник. С таким оружием он становился опасен. И даже успел со всей силы приложиться подсвечником в направлении ближайшего шлема. Но тот, кому предназначался смертельный удар, играючи отбил опускающийся предмет декоративного убранства левой рукой, а правой нанес сокрушительный удар нашему пупу Земли в солнечное сплетение. Его второй напарник подхватил скрючившееся тело и поволок к цилиндру.
У меня получилось еще хуже. Одно дело побеждать монстров и монахов Шао-Линя в компьютерных играх, а другое дело делать это в действительности. Да и длительные бдения у монитора совсем не укрепляли мою мускулатуру и сильно замедлили прыгучесть. Поэтому мой соперник нагло сделал вид, что его заинтересовало нечто на стенке, и с изящной ленцой повернулся в сторону. Весь мой пыл вкупе с остальным телом пролетел мимо, даже не задев желаемой цели. И я так грохнулся спиной об пол, что меня и добивать не стоило. Когда меня вели к цилиндру, то даже бережно поддерживали. Что навело меня на мысль, что создания эти не роботы, а скорей разумные существа, которые просто выполняют свое задание.
Как только меня завели в темнеющую прохладу аппарата, створки тут же закрылись, и раздалось натужное гудение. Никаких тебе толчков, перегрузок или малейших неудобств. Но по логике добрых пять минут мы куда-то перемещались. Так как после вторичного открытия створок мы оказались в просторном помещении, всем своим видом кричавшем о своем неземном происхождении. И самым впечатляющим стало наличие целой прозрачной стенки, за которой был открытый космос. Краем глаза я заметил, как из других створок вывели уже пришедшего в себя Вовчика и тоже, как меня, стали бесцеремонно обыскивать.
А мы не могли оторвать своих глаз от ярко горящих звезд на черном бархате вакуума. Только теперь я стал до конца осознавать, что это не сон, не иллюзия или больное воображение. До этого еще какая-то моя частичка сомневалась в происходящем, пыталась менять в мозгу постоянно горящие предохранители здравого смысла. Даже неземная красота Оливайнеты оставляла в глубине сознания маленькую скептическую мысль, что все это удачный розыгрыш. Ну, или еще что-нибудь, о чем сам черт не ведает.
Но эта стена! Да и вся эта комната! Сомнения уступили твердой и будоражащей уверенности. Чудо свершилось! Сбылась мечта идиота! Ну, про идиота — это уже перебор. Явно загнул. Зачем же человека, часто читающего фантастику и мечтающего об иной разумной жизни, обзывать идиотом? Скорей наоборот: неисправимый скептик, попави на наши места, моментально бы претворился в полного придурка. А мы молодцом! Вроде бы…
В этот момент нас бережно, но непоколебимо усадили в удобные кресла. Руки и ноги остались свободными, а вот талии перетянули ремнем безопасности и защелкнули где-то сзади. И только сейчас мы обратили внимание на два других таких же кресла, стоящих напротив. В одном из них восседала уже знакомая инопланетянка. Но вот если ее красота опять сразу же привлекла наши взгляды, то сидящий во втором кресле самец производил скорей всего отталкивающее воздействие. Может, женщины и растаяли бы при виде его фарфорового, лишенного всяких эмоций личика, но нам он показался крайне неприятным. До омерзения. И наша реакция отчетливо читалась по нашим выражениям лиц. Оливайнета обратила на это внимание и усмехнулась:
— Похоже, Болволи, это первые существа, не пришедшие в восторг от твоей божественной внешности.
На фарфоровом личике ничего не шелохнулось. Только чуть приоткрылись щелочки губ:
— Помню, как всего лишь месяц назад ты умоляла меня впустить к себе в каюту хоть на одну минутку…
Трудно даже пересказать, насколько противным и безжизненным казался голос этого китайского болванчика! Он так резал по ушам, что мы непроизвольно скривилась. А вот инопланетная красавица скривилась, словно от пощечины. И даже отсталым дикарям стало понятно, что ее жестоко оскорбили. И чтобы как-то смягчить возникший инцидент, я попытался перевести разговор в более нужное нам русло:
— Уважаемая Оливайнета! За этим иллюминатором действительно открытый космос?
— Да, он самый, — ответила та равнодушно.
— А видно ли отсюда нашу планету?
— Еще чего?! Даже отсталая цивилизация имеет телескопы. Зачем же нам высвечиваться? Мы намного дальше, да еще и под прикрытием других космических тел.
— Ого! Да мы еще и так далеко?! — воскликнул Вовчик и протянул ко мне руку: — Гражданин Евгений! Разрешите поздравить вас с почетным званием «Летчик-космонавт»!
— Спасибо! — я перегнулся, и наши руки встретились в крепком рукопожатии. Благо кресла стояли совсем рядом. — И вас, гражданин Владимир, торжественно поздравляю с тем же!
— А вы что, уже были в космосе? — удивилась Оливайнета.
— Теперь уже — да! — Вовчик радостно улыбнулся. — И по возвращении на Землю мы сможем с полным правом носить заслуженные звания…
— А кто вам сказал, что вы туда вернетесь? — перебила нас красавица с полнейшим равнодушием и уверенностью одновременно.
Сердце у меня от этих слов неприятно защемило. Вероятно, у Вовчика тоже, так как он стал затравленно озираться. Оптимизм наш заметно угас, хоть и раньше мы его не особенно-то и испытывали.
— А что вы собираетесь с нами делать? — спросил я, чуть ли не заикаясь.
— Да ничего страшного! — со снисходительностью садиста стал успокаивать нас ее самовлюбленный коллега. — Опробуем ваше средство и отправим в резервацию на одну из периферийных планет. Если вами заинтересуются ученые подобного толка, то, может, вы получите в свое распоряжение лабораторию для продолжения работы. В том случае, конечно, если ваш бальзам чего-то стоит. — Болволи лениво протянул руку и взял со столика одну из емкостей с Алкоимитатором, отобранных у нас при обыске. Покрутил ее в руках, посмотрел на свет и тем же премерзким голосом добавил: — Но я в последнем сомневаюсь…
— Куда это вы хотите нас отправить? — Вовчику явно не понравились высказывания инопланетянина с фарфоровой головой. — Да еще и без нашего согласия?
— Ерунда! — несравненная красавица тоже занялась изучением другой емкости, с отстраненным видом продолжая разговор с нами. — Кто вас будет спрашивать? Главное не нарушить закон невмешательства… И себя не засветить… У нас ведь запретов больше, чем разрешений… Хм, неужели оно действует?
— Но мы категорически настаиваем на нашем возвращении на Землю! — выкрикнул Вовчик. От этого двое инопланетян вздрогнули и подняли глаза на нас. — И нас совершенно не волнуют ваши правила и законы! Есть общие законы гуманизма! Высшие цивилизации должны руководствоваться ими!
— Высшие — да! — Оливайнета даже засмеялась от нашей наивности. — Но вам ничего не светит! Вы даже в категории «Контакты» не состоите. А те, кто находится в изоляции, почти не имеют никаких прав.
— Почти? — ухватился я за это слово. — Значит, что-то все-таки есть? С вашими знаниями существует бесчисленное количество вариантов. Да и какая вам разница, где мы будем находиться. Вы ведь наверняка можете нам стереть память о нашем к вам визите. И спокойно вернуть на место.
— Стирание памяти — вещь невозможная! — с сожалением констатировала она. — Только в ваших книгах подобное вмешательство считается возможным. Хотя… Для вас это был бы лучший выход. Да и для нас меньше мороки. Но с другой стороны, а вдруг ваше средство действительно так уникально? В таком случае вас вообще надо спрятать и хорошенько обследовать. Вдруг вы еще что-нибудь откроете эдакое…
— Постойте, — Вовчик явно оживился. — Значит, средства, подобного Алкоимитатору, у вас не существует?
— Уже существует! — инопланетянин сделал ударение на первом слове и потряс емкостью. Но теперь уже мой друг снисходительно улыбался:
— А я-то думал, что при вашем развитии создать нечто подобное просто пустяк! Ведь у вас такие возможности! — он показал руками вокруг себя. — Неужели вы нуждаетесь в таком средстве? Ведь у вас есть все! Наверное… Или чего-то не хватает?
— Вас это не касается! — раздраженно ответила Оливайнета. — Еще не хватало… — но ее перебил коллега Болволи:
— Какая разница? Можешь им рассказать, они ведь и так узнают…
— Ладно, — после некоторого раздумья согласилась девушка. — У нас еще есть несколько минут времени. Почему бы и не поболтать на эту тему? Тем более что даже просто думать о ЖМАХе невероятно приятно и волнующе.
Она на мгновение умолкла, и у меня вырвалось:
— А кто такая ЖМАХА?
— Дикарь! — воскликнула девушка. — Не кощунствуй и не встревай со своими дурацкими вопросами! Закрой рот и внимательно слушай! ЖМАХ — это самое уникальное и редкостное вещество во Вселенной. Естественно, что и самое дорогое. Фактически у него нет цены. Теоретически — цена есть. Но она такая немыслимая, что только теоретически кто-нибудь может позволить себе купить один глоток этого благоденствия. Так как достаточно этого мизерного количества для того, чтобы вернуть своему телу совершенное здоровье. Всего один глоток, и дряхлое от старости или болезни тело превращается за месяц с небольшим в крепкое и здоровое, полное сил и желаний. Омоложения не происходит, но тридцать добавочных лет жизни употребление ЖМАХа гарантирует. Вторичное употребление добавляет чуть меньше: двадцать лет. А последующие всего по десять. Но для вечной жизни вполне хватит. Разве только деньги кончатся…
— И что, много у вас подобных долгожителей? — с горящими глазами спросил Вовчик. — Наверняка их с каждым годом становится больше…
— Как бы не так! Не буду описывать, как и где образуется ЖМАХ, но за один день его накапливается всего девятьсот пять граммов. Всего-то! А разумных существ во Вселенной столько, что даже мне не верится! И это только богатых, которые перед смертью готовы отдать все свое состояние, лишь бы продлить себе жизнь. И очень часто им этого состояния не хватает. Известны, конечно, несколько личностей, которые живут всегда. И не только среди гуманоидов. Но этих столпов общества простым смертным даже видеть не приходится.
— Вот это здорово! Разум в разных формах! Интересно вы живете. Но как у вас отмечают выдающиеся личности? Гениям ЖМАХ выдается бесплатно? — спросил Вовчик.
— Еще чего?! — воскликнула инопланетянка. — Есть средства, покупай сам!
— А людей особой красоты? Я бы, например, выделил вашу красоту в разряд самого прекрасного во Вселенной и награждал бы вас, как обладательницу такового, ЖМАХом постоянно.
Оливайнета усмехнулась, явно польщенная. Но тут послышался противный смешок Болволи:
— Ха-ха-ха! Да она выглядит ниже среднего! Если уж награждать за красоту, то меня! Ха-ха-ха!
От смеха его лицо жутко исказилось и превратилось в маску уродливого и мерзкого животного. Стало понятно, почему он все время хранит невозмутимый вид. А вот Оливайнета явно обиделась. Но стала от этого еще прекрасней. Даже захотелось прикрыть ее собственным телом, взять на руки и баловать, качать на руках, как малое дите. Лишь бы никто не посмел ее больше обижать. Прислушавшись к себе, я замер и закрыл глаза. Неужели я влюбился в инопланетянку? Сосредоточившись, я попытался вспомнить лицо Булочки, и у меня получилось. Я тут же представил ее упругое и манящее тело, родной запах и исходящую от моей любимой волну спокойствия, нежности и любви. В тот же момент мне полегчало. Открыв глаза, я уже немного отстраненно посмотрел на прекрасное лицо несравненной женщины. А вот Вовчик, похоже, воспылал негодованием, решил заступиться и ответить обидчику:
— Как по мне, то госпожа Оливайнета — самая прекрасная женщина во Вселенной. А вот вы, неуважаемый, вполне бы сгодились для любого земного зверинца. И надпись соответствующая: «эгоист самовлюбленный, закостенелый».
— Зверинец, говоришь! — в голосе Болволи послышалась такая угроза, что сидящая рядом с ним девушка вжалась в кресло. — Хорошая идея!
— А чего мы собственно ждем! — воскликнул я, пытаясь разрядить обстановку. — Пробуйте наш бальзам. Может, он вам еще не подойдет?
— Может быть! — поспешила ответить Оливайнета, испуганно косясь на своего коллегу. Видимо, тот был хорошей сволочью. — Но нам дано указание ждать представителя правительства. Или кого-то из ученых. Расстояние очень большое, но с минуты на минуту кто-нибудь появится. Кстати, вы должны вести себя корректно и молчать, пока вас не спросят. От вашего поведения будет зависеть ваше дальнейшее существование. Да и место, куда вас определят, имеет большое значение. А понимать наш разговор вы сможете свободно.
Она взмахнула призывно рукой и указала на нас. В тот же миг из-за наших спин послышалось шуршание, некто в полностью скрывающем комбинезоне подошел к нам и надел нечто похожее на миниатюрный наушник. От него отходил прижавшийся к шее ларингофон и торчащий на макушке кругляк. Видимо, динамик. Девушка так и пояснила:
— И вас могут понять и услышать с помощью этого универсального переводчика. Постарайтесь создать о себе приятное впечатление.
Красавица явно старалась нам помочь, а вот ее коллега замышлял совсем противоположное. Так как проворчал довольно громко:
— Вряд ли им это поможет! Да и место для них я уже придумал… Вполне для них подходящее…
— Понятно! — тон Вовчика стал на удивление решительным и хозяйским. — Значит, все будет зависеть от нас самих! Ты понял, Евгений? — Головой-то я в ответ кивнул, но на что он намекал, я так и не понял. А мой друг уже обращался к Оливайнете, подчеркнуто игнорируя ее неприятного коллегу. — Значит, с помощью нашего бальзама в ваших мирах можно решить одну из самых сложных и редкостных проблем?
— Возможно, если средство обладает теми качествами, которые вы разрекламировали по своей инфосети. — Красавица тяжело вздохнула, продолжая рассматривать конфискованный у нас Алкоимитатор. — Одно дело вводить мозг в заблуждение по поводу вашей водки, и совсем другое — ЖМАХ.
— Ваши опасения меня совсем не волнуют. — Вовчик говорил с такой уверенностью, что глаза у обоих инопланетян немного расширились. — Как главный руководитель нашей компании по производству уникального бальзама, могу заверить в его полном соответствии с рекламой. Естественно, до знакомства с вами мы и не предполагали, что у нас будет такой вселенский рынок сбыта. Но теперь! Теперь мы развернемся вовсю! Продавать Алкоимитатор вам — это совсем другое дело! Не то что вводить алкогольный дурман в голову наивных землян. Я просто трясусь от волнения: такие необъятные перспективы открываются перед нашей компанией!
Вначале сидящие напротив инопланетяне слушали восторженные высказывания Вовчика с недоумением. И странно переглядывались между собой. Но потом Болволи явно делано засмеялся и воскликнул:
— Да вы явно сумасшедший! Кто это вам сказал, что вы будете чем-то торговать? Даже если чудо и случится и ваш бальзам будет действовать, то это уже не ваша прерогатива! Ха-ха! Вот дает! И вправду, земляне слишком наивны!
— Я не понял! Он хочет сказать, что у вас не существует никаких законов и защиты авторских прав? — мой товарищ постарался вложить в свой голос самое большое количество сарказма и презрения. — Уважаемая Оливайнета, да это у вас царит немыслимый беспредел! Неужели у вас, именно у вас, такие наивные разумные, в чем я сомневаюсь уже, существа?
— Видите ли, — красавица явно смутилась и слова подбирала с трудом. — У нас, наоборот, слишком все узаконено и дословно расписано. Каждая мелочь, каждое движение. А уж защита интеллектуальной или другой собственности — вообще кошмарно крючкотворный свод законов. Но… как бы вам это лучше пояснить? В тех же законах ясно сказано, что не входящие в союзы планеты и системы не обладают никакими правами. То есть их как бы не существует в пространстве.
— А если там изобретут нечто полезное для всех разумных существ?
— Тогда это открытие достается группе исследователей, обнаруживших данный мир и раскопавших что-то ценное.
— То есть вы хотите присвоить себе наше открытие? — настаивал Вовчик.
— Увы! Даже не себе! — инопланетянка взмахнула ладошкой куда-то неопределенно вверх. — Ваш бальзам теперь принадлежит нашему руководству. Именно союз лингвистов послал нас сюда, снарядил корабль и финансировал все исследования. А им руководит какой-нибудь владелец. Мы даже не подозреваем его имени или причастности к любому концерну Вселенной. Именно он и станет полноправным и единственным владельцем Алкоимитатора в остальном Космосе.
— А вас хоть наградят? Если, конечно, мы вам отдадим секрет изготовления? — мой товарищ невинно сморгнул и опять уставился на красавицу. Но та ответить не успела, заговорил ее коллега:
— Неужели вы думаете, что мы такие недалекие? Даже в вашем варварском мире, имея образец, можно достичь многого в его изготовлении. А уж при нашей научной платформе! Думай иногда, что говоришь. А награды у нас тоже имеются. И чего отрицать, мы на них очень надеемся. А мне, как старшему по должности, еще и предоставят право выбора.
— Но ведь это я обнаружила сообщение в инфосети и отыскала этих изобретателей! — с негодованием воскликнула Оливайнета. — И мне будет положено право выбора!
Не обращая внимания на гневную тираду сжимающей от злости кулаки девушки, Болволи словно скучающе отвел взгляд в сторону и произнес с полным равнодушием:
— Бесстрастные приборы зафиксировали мое основополагающее руководство во всей операции. Будет очень жаль, если они не зафиксируют вашего участия.
Мы с Вовчиком переглянулись. Вот это да! Высшая цивилизация, а за кусок пожирнее готовы перегрызть друг другу глотки. Все, как у людей: чин-чинарем! Даже похлеще! У нас иногда соблюдаются хоть какие-то приличия. Я кивнул своему товарищу, и тот высказал нашу общую мысль:
— Ну что ж, попробуем использовать сложившиеся обстоятельства нам на пользу. Но вначале я хочу поставить вас в известность…
О чем он хотел известить наших похитителей, дослушать не удалось. Чуть в стороне от столика разлилось яркое свечение, тут же раздался треск разрываемого пространства, и нашему взору предстал еще один цилиндр. Но уже метров двух в диаметре и пурпурно-красного цвета. Стенки тут же разъехались, и в помещение чуть ли не ввалились двое импозантного вида мужчин. Создалось впечатление, что перед выходом они чуть ли не боролись, такие они были подвижные и говорливые. С виду им было лет по пятьдесят, и с них вполне можно было рисовать картины самых популярных киноактеров. Или знаменитых тренеров бейсбольных команд. Или эталонов настоящей мужской красоты. Их тела не имели жира, стройны, подтянуты, подвижны и элегантны. Отличала их между собой только идеально скроенная и пошитая одежда без единой складочки или морщинки. Да небольшие залысины у одного из них. И, пожалуй, другой был более улыбчив и веселей.
При появлении мужчин создалось впечатление, что места стало меньше. Они забегали, взмахивая руками, заполнили пространство голосами, жестами, мимикой и каким-то особым обаянием.
— Наконец-то! — сразу же воскликнул один из них. — Мое терпение уже находилось на пределе! И ведь никогда не испытывал клаустрофобии! Надо же, забраться в такую дыру!
— Радуйся, что у нас самый быстроходный телепорт! — отвечал ему другой. — А то бы еще час болтались как минимум. Итак! Что мы здесь имеем? Прекрасно, уже все в сборе!
Сказать, что мы остались равнодушны к гостям, было бы неправдой. Они притягивали наши взоры, радовали глаз своей подвижностью и приятными движениями. Они так гармонично влились в наше окружение, что появилось впечатление создавшейся волшебной ауры. Даже улучшилось настроение. Даже плечи распрямились сами собой, а подбородки приподнялись. Хотелось наблюдать за ними всегда и копировать каждое их движение. Но — это нам.
А вот хозяева корабля, лингвисты, потеряли не только дар речи, но вполне заметно и дар соображения. Единственным их движением было резкое вскакивание и последующее окаменение по стойке смирно. При этом их глаза стали похожи на четыре огромных, блестящих блюдца и поменялся цвет кожи. Оливайнета стала белая, как мел, а Болволи красным, как вареный рак. Да еще, пожалуй, они дышать перестали. То есть по всем признакам, они сподобились увидеть нечто, никак не меньшее, чем боги. А то и более значительное. Может, даже создателей богов.
А прибывшие мужчины, ни на секунды не прерывая своего движения, осмотрели все помещение, продолжая переговариваться, и обратили внимание на емкости. Те так и стояли на столике.
— Ладно! Давай перейдем к делу! — еще более оживился лысоватый. — Смотри, это, наверное, и есть это средство.
— Ну ка! Дай и мне взглянуть!
— Смотри, совсем без запаха! Странно…
— Да, похоже…
Неужели мы недаром перлись в такую даль?
— Как оно действует? — лысоватый обратился к Болволи.
Но тот только что и удосужился, как с шумом втянуть в себя воздух. Скорей всего впервые с момента появления гостей. Девушка находилась не в лучшем положении: скорей всего она еще воздух в легких так и не обновляла. В голосе лысоватого послышалось нетерпение:
— Это же вы открыли этот бальзам?! — лингвисты краем сознания уловили строгость в вопросе и стали покачиваться, готовясь упасть в обморок. Этим замешательством тут же воспользовался мой товарищ. Нам ведь было плевать на ранги. Да и положение обязывало не сидеть сложа руки.
— Хочу заметить, что это мы являемся создателями чудодейственного бальзама. И назвали мы его Алкоимитатор. Но хочу также обратить ваше внимание, что в цивилизованном обществе вначале знакомятся. Разрешите представить моего коллегу и товарища: Евгений. Мое имя: Владимир.
Лысоватый нахмурился, но представил себя и улыбающегося мужчину:
— Его зовут Пардус, а меня Моб!
— Очень приятно! — мы оба кивнули головами, и Вовчик продолжил: — К сожалению, не можем пожать вам руки, как принято у нас при знакомстве. Кое-кто немного ущемил нашу свободу передвижения. Поэтому, если вас не затруднит…
— Они могут быть опасны!!! — не выкрикнул, а прошипел приходящий в себя Болволи.
— Это — чуть позже! — лысоватый мужчина, представившийся Мобом, раздраженно дернул щекой в сторону лингвиста, и тот снова окаменел. — Вначале опишите способ действия вашего… хм, Алкоимитатора.
— Нет проблем! — легко согласился Вовчик. — Берете любой стакан, наливаете в него воды, мажете край стакана бальзамом и четко вызываете в своей памяти вкусовую картинку желаемого напитка. Для лучшей концентрации можете закрыть глаза. После этого пьете и получаете удовольствие от того, что вы себе вообразили. Последствия те же, что и при употреблении желаемого напитка. Даже алкогольное опьянение присутствует. Так же и с лекарствами. Полное лечебное воздействие. То же самое могу гарантировать с вашим ЖМАХом. Должно получиться без проблем. Жаль, что вам не доводилось его пробовать. Да и нам, если вы еще не догадались, тоже. А то бы сразу и испытали.
Со стороны Болволи опять послышалось какое-то сдавленное рычание. Но на этот раз уже оба мужчины взглянули на него раздраженно, и тот моментально прекратил все попытки высказаться. Оливайнета хоть и покачивалась, но стояла. Моб обратился к своему улыбающемуся товарищу:
— Пардус, ты не забыл вкус ЖМАХА?
— Я?! Да ты издеваешься! — он засмеялся радостным, жизнеутверждающим смехом. — Хоть я и моложе тебя, но уже двадцать один раз сподобился поправлять свое здоровье подобным образом.
Ага! Значит, перед нами как раз и оказались те самые столпы Вселенной, о которых вспоминала Оливайнета! И которые на глаза простым смертным никогда не появляются. Вовчик показал мне большой палец, намекая, что все складывается наилучшим образом. Вот бы и мне его уверенность!
— А когда тебе снова покупать ЖМАХ? — продолжал спрашивать лысоватый.
— Да уже через год, — впервые за время появления лицо у Пардуса погрустнело. — Как время-то летит: не успеешь пожить и опять рви жилы! Выискивай средства!
— Кому ты это рассказываешь? — Моб тоже погрустнел. — Но суть в другом. Я ведь всего как два года назад причащался. Вроде как рано мне на себе пробовать действие этого бальзама. А вот тебе в самый раз! Согласен?
— Так ведь за этим и перся в такую даль! — опять засмеялся Пардус, радостно потирая руки. Вдвоем со своим товарищем он забегал по комнате, прекрасно зная, что и где здесь находится. За пару секунд они извлекли из стен большой кувшин с водой, несколько фужеров, наполнили один из них водой и помазали край Алкоимитатором. Затем Пардус поднял вверх и посмотрел на свет содержимое: — Вода! Призрачная вода! А ЖМАХ яркого желтого цвета. Надеюсь, меня не отравят?
— Бояться нечего! — успокоил его Моб. — Сразу же реанимируем! Не впервой!
— Если хотите, продемонстрируем на себе! — предложил я. Но мужчины только снисходительно взглянули в нашу сторону. Затем Моб еще раз принюхался к содержимому емкости с бальзамом.
— Совсем нет запаха! Ты обратил внимание: как и у ЖМАХА!
— Это потому, — с готовностью стал пояснять Вовчик, — что вы с самого начала ассоциировали свою картинку памяти с самым желанным продуктом, который вам приходилось употреблять. Меня с самого начала удивило, что вы не ощущаете никакого запаха. Каждому слышится совсем разное. А вы сразу настроились на ЖМАХ, и бальзам подстроился под ваши ассоциации. Для первого раза постарайтесь все-таки закрыть глаза. Эффект будет намного лучше.
Выслушав последний совет моего товарища, Пардус зажмурился, глубоко выдохнул и отпил изрядный глоток. Подержал воду во рту и глотнул. С минуту не было ни малейшей реакции. Но вот он вздрогнул и открыл глаза. Широко так открыл, восторженно. И выкрикнул только одно слово:
— ЖМАХ! — затем сразу вновь закрыл глаза и стал делать новые, маленькие глоточки. Его товарищ не стал выяснять еще что-либо, а просто налил и себе воды и проделал то же самое, что и Пардус. И тоже застыл, благоговейно перекатывая во рту простую воду. Несколько минут стояла полная тишина, которую решился нарушить лишь мой товарищ:
— Я ведь вам говорил: средство соответствует рекламе! Теперь мне бы хотелось обговорить некоторые детали предстоящего договора о сотрудничестве. Насколько я понимаю, вы весьма заинтересованы в поступлении нашего Алкоимитатора на ваш рынок? Мы тоже считаем такую торговлю весьма выгодным для нас предприятием. Поэтому наши предложения сводятся к следующему…
Вначале лысоватый Моб и веселящийся Пардус смотрели на нас внимательно и с пониманием. Но потом одновременно рассмеялись, не дав высказать Вовчику наши предложения. Тут же дружно вскочили, не сговариваясь, собрали со стола остальные емкости с бальзамом и рассовали их по карманам. В руки похватали все бокалы, емкость с водой и поспешно вошли в свой красный цилиндр. Перед тем, как створки захлопнулись, Моб отдал указание:
— Этих дикарей держать в хороших условиях, но в полной изоляции. В том числе и друг от друга. До следующих распоряжений!
Створки тут же закрылись, и столпы Вселенной отбыли в неизвестном направлении. Нисколько не сомневаясь, что их приказы будут выполнены неукоснительно. И полностью надеясь на свое всемогущество и вседозволенность. У меня в тоскливом предчувствии беды заныло под лопаткой, захотелось домой, за компьютер и чтоб мне в шею дышала моя несравненная Булочка. Но, увы! Никто не спешил нас соединить! Даже наоборот: еще и с Вовчиком разлучали. Несколько фигур все в тех же темных комбинезонах появились из-за наших спин и прямо на креслах укатили в разные стороны. Единственное, что успел крикнуть мой товарищ, так это просьба не волноваться и уверенное обещание, что так долго не будет.
— Они очень скоро вернутся! Вот увидишь!
Я ему верил, все-таки Вовчик не кто иной, а пуп Земли. Но грусть не уходила долго. Наверное, пару суток. Точного течения времени я не знал, но судил по тому, что несколько раз хорошо выспался и раз восемь шикарно поел. Даже спиртным, мне предоставленным, не побрезговал.
По прошествии этого длительного времени, когда я уже чуть не сходил с ума от незнания обстановки, дверь в мою каюты открылась, и появилась Оливайнета. На лице ее читалась вполне приветливая улыбка.
— Здравствуйте! Как ваше самочувствие? Надеюсь, вам понравились наши блюда? — видя мое неопределенное пожатие плечами, она стала объяснять чуть обеспокоенным голосом: — Ваша изоляция отменена. Поступило сообщение предоставить вам право передвижения в пределах корабля и относиться к вам, как к почетным гостям. Но под домашним арестом. Вскоре сюда прибудут полномочные представители наших миров, и уже тогда будет решаться ваша судьба. А пока милости прошу в нашу кают-компанию! — заметив мое сомнение, она добавила: — Ваш товарищ уже там. И скоро будут подавать ужин.
И первой вышла в коридор, по которому меня сюда и привезли не так давно, привязанным к креслу. Воспаривши духом, я двинулся за ней. Значит, у них что-то не получилось? Самонадеянность подвела! А Вовчик молодец! Знал нечто такое, что им не понравится! Все предусмотрел!
Тут я вспомнил об остальных членах нашей компании, и на меня вновь навалились переживания за их судьбы. Поэтому в кают-компанию я чуть ли не влетел, на последних метрах обогнав Оливайнету. Там за большим столом сидел с фарфоровым личиком равнодушный Болволи и широко улыбающийся Вовчик. Мы поприветствовали друг друга похлопыванием по плечам, и я уселся рядом. И сразу же потребовал:
— Мне нужен доступ в инфосеть Земли!
— Модуль перед вами! — девушка села со мной рядом и указала на лежащую передо мной круглую, средней величины тарелку с тремя кнопками. — Нажмите синюю.
Когда я это сделал, над столом возникло голографическое изображение непонятной таблицы. Оливайнета нажала пальчиком на прозрачный край рамочки, и изображение стало листаться.
— Держите до тех пор, пока не появится аналог ваших компьютерных систем. Затем правым краем выберите наиболее для вас удобную.
Через минуту в моем распоряжении находился компьютер, полностью отвечающий моим требованиям. Только пальцы непривычно утопали в вязкой, засасывающей холодом клавиатуре.
Но я был вновь в своей стихии! Только сейчас я осознал, что больше всего меня томило, помимо переживаний за всю нашу компанию: мой комп! Руки сами пришли в движение, экран привычно замелькал пестреющим изображением, и мы окунулись в информационный поток.
И сразу же натолкнулись на огромный, всеземной скандал. Что там творилось! Одни смешивали нас с грязью, другие превозносили до небес. (Жаль, что они не знали, что мы действительно там находимся!) Кто-то требовал нашей крови, а кто-то просто обзывал душевнобольными. Кто-то проклинал последними словами, а кто-то уже строил нам при жизни памятники и переименовывал улицы в нашу честь. Но сразу стали явственно видны две вещи: очернители и недоброжелатели побеждали, и о наших друзьях ничего не было слышно. Они словно испарились. Вот это нас взволновало больше всего. Ведь у каждого из нас было по несколько емкостей с Алкоимитатором, и схватившие их люди должны были давно убедиться в необратимости начатого нами процесса. А раз наших друзей продолжают удерживать, значит, задумали нечто плохое. Если уже и не осуществили! Только этого не хватало!
— Какие у вас есть средства поиска на поверхности? — стал я выпытывать.
— Самые обычные, исследовательские, — стала объяснять с готовностью Оливайнета. По ее тону я понял, что мы вполне можем надеяться на посильную помощь в спасении наших товарищей. — Они имеют сходство с мухами. Именно с их помощью я следила за вашим форумом и последующим побегом. Мне удалось найти вас и вашу квартиру, хотя в ночное время это довольно сложно. К тому же мухи могут проникать не везде. На некоторые ваши военные и секретные объекты они даже близко не подлетают. Да нам и не надо было. Вот у наших военных есть все. Для них не составит большого труда проникнуть даже в магму вашей планеты. Если понадобится.
— А что мы можем предпринять в этом направлении прямо сейчас?
— Пожалуй, немного, — девушка задумалась. — Только роботы-мухи и вскрытие с одновременным проникновением в файлы ваших спецслужб. Ведь не могут они хранить полное молчание?
— А это возможно? — мне самому приходилось не раз заниматься запрещенным поиском данных, и я знал, с какими трудностями это связано. Но и какие возможности давало в случае успеха! А если искать наших друзей, то только в подвалах и лабораториях силовых ведомств. И на свой вопрос получил четкий ответ из уст самой красивой женщины Вселенной:
— Без проблем!
— А сообщение в сеть дать можно? — у Вовчика явно появилась новая идея. — Не волнуйтесь, о вас ни слова. Только поддержим боевой дух наших сторонников.
Инопланетянка взглянула на своего коллегу, как бы спрашивая совета. Но Болволи демонстративно отвернулся. Всем своим видом как бы говоря: «Ты с ними цацкаешься, вот и возись в свое полное удовольствие! А я умываю руки!» Оливайнета презрительно прищурилась и приняла решение:
— Готовьте сообщение! Перед отправкой я его просмотрю.
— У меня есть запасная программка для внедрения его в сеть! — обрадовался я. Но девушка в ответ лишь усмехнулась:
— Я вам дам другую программу. При ее использовании ваше сообщение появится на экране всех работающих в данный момент компьютеров одновременно. К тому же с переводом на все местные языки. Коих у вас ну просто неимоверно много! Нигде такого нет, только на Земле. Зато работать у вас очень интересно. Есть что копать!
Через полчаса наше сообщение появилось на экранах компьютеров во всех уголках нашей планеты. Это сразу внесло заметное оживление в лагере наших сторонников. Страсти закипели с еще большей силою, но теперь уже чаша симпатий и поддержки стала склоняться в нашу сторону.
В сообщении мы всех звали на борьбу, убеждали, что победа будет за нами, говорили, что мы на свободе и продолжаем начатое дело. В конце стояло утверждение: «Запад нам поможет!»
Инопланетянка поинтересовалась его подоплекой. На что Вовчик невинно возразил, что в нашей стране всегда надеялись на помощь западных государств, в которых демократия было более сильной и человечной.
— Не всегда этот Запад нам помогал, но вдохновение — великая сила! — И вот тут Оливайнета нас удивила, сказав:
— Кажется, это одна из крылатых фраз популярного у вас фильма?
Так или иначе, но к лозунгу она не подкопалась. А вся подноготная этой фразы заключалась совсем в другом. За день до конференции Вовчик собрал несколько видных ученых и почти десяток достойных самого большего доверия профессоров. Обговорив программу действия на следующий день, наш пуп Земли решил подбодрить приунывших сторонников расхожим лозунгом:
— Запад нам поможет!
— Скорей Запад поможет нашим противникам! — возразил один из профессоров. — Особенно в этом случае…
— Тогда будем надеяться на марсиан! — пошутил один из ученых.
— Правильно! — подхватил Вовчик. — Лишь только они придут нам на помощь, начинаем кричать: «Запад нам поможет!» и молиться на небеса!
Все посмеялись и разошлись. Но смысл запомнил каждый. Наверняка! Я ведь вспомнил моментально! А другие не глупее меня. Что нам могло дать подобное знание? Вернее им, внизу? Трудно сказать. Но Вовчик явно надеялся на понимание. И последующие события показали, что он не ошибся.
А еще через полчаса мы стали нащупывать местонахождения наших друзей. Мою маму долго искать не пришлось: она стояла в первых рядах митингующих студентов и выкрикивала проклятия в адрес правительства и прочего сброда, прорвавшихся к власти и рычагам управления страной. Ее окружало с десяток самых крепких парней, в которых даже под простой одеждой угадывались тела бойцов разнопланового ведения боя. Ну, маман! Обрадовала она меня и успокоила за свое будущее. Одна из мух-роботов подлетела так близко к ее решительному лицу, что мама даже отмахнулась, чем вызвала резкое смещение кадра. Затем роботу удалось закрепиться на ближайшем столбе и сфокусировать свои объективы только на моей матери. Как раз в этот момент к ней протолкался знакомый нам профессор и что-то стал кричать. Видимо, пересказывал текст сообщения. Мама замерла, но сразу стали видны появившиеся слезы у нее на глазах. Она плакала! С улыбкой на лице, но плакала. Чего я не видел ни разу в жизни. Да и никто другой тоже.
Но вот она дослушала сообщение, вскинула кулак кверху и выкрикнула несколько фраз митингующим за ее спиной студентам. В ответ раздалось дружное ура, перешедшее в еще больший шум и грохот. Взметнулся лес рук, флагов и транспарантов с нашими именами.
Стало до слез приятно и спокойно за мою маму. Но надо было вытаскивать остальных. Несмотря на народные волнения, правительство делало вид, что ничего не знает о плененных экспериментаторах, и всячески отрицало свое участие в их исчезновении. Когда же мы сами докопались до истины, то выяснилось, что не так уж правительство и лгало. Подавляющее большинство ни слухом ни духом не были связаны с происходящим.
Вскрытые файлы привели нас в одно из самых глухих мест в округе нашего города. Там уже лет сто располагались воинские склады с устаревшей техникой и ненадежным боезапасом. Это — по сведениям для широкой общественности. Но мало кто знал, что глубоко под землей находится тщательно законспирированная лаборатория по производству новейшего химического оружия. Вот туда-то и свезли схваченных поодиночке наших товарищей. Как они там содержались и где конкретно, мы узнать не смогли. Роботы-мухи полностью подтвердили воинское правило на особо важных объектах: «Чтоб и муха не пролетела!» Действительно, не смогли пролететь. Но все следы вели туда. Да и сообщения оттуда выходили одно за другим о ведущейся усиленной работе с арестованными. Сообщали: «Результаты превосходные, бальзам действует, ведутся поиски к его применению». Вот уж дубье! Все надо перевернуть с ног на голову! Способ применения им сразу же объяснили, а они ищут совершенно противоположный. Или еще какой? Ну, нет ума у людей, нет! Что делать тогда прикажете?
Я обратился к Оливайнете и потребовал немедленного освобождения нашей компании. Да еще и с ультиматумом. Если друзей не вытянут с помощью своих цилиндров, то мы объявляем голодовку и прекращаем полностью все разговоры. Вовчик меня поддержал, и мы замолкли. Насовсем.
Оливайнета после издевательского смеха тупоголового Болволи попыталась разъяснить нам свое положение, но мы продолжали молчать.
— Ну как вы не понимаете! — горячилась девушка. — Телепорты не могут переноситься в неизвестные места. Можно влипнуть в другое вещество и погибнуть. А даже если мы бы и имели точные координаты, то мне не позволено засвечиваться. Если освобождать ваших товарищей, произойдет непозволительная утечка информации о существовании другой разумной жизни. Да нас бы за такое до конца жизни сослали на каторгу! Чего удивляетесь? Да! И у нас есть подобное! Уран голыми руками добывать не надо, но и жизнью нормальной каторгу не назовешь!
Не знаю, сколько бы у нее еще ушло времени на бесполезные стенания, но прибыли телепорты давно ожидаемого правительства, ученых и еще неизвестно кого. В кают-компании стало моментально тесно, жарко и душно. А сами хозяева корабля оказались прижаты к выходу. Где и скромно оставались, время от времени отвечая на адресуемые им вопросы.
С этого момента мы стали главными. Вернее, даже не мы, а Вовчик. Ибо он говорил так весомо, грамотно и продуманно, что создавалось впечатление, будто он готовился к сегодняшнему выступлению несколько лет.
Среди прибывших сразу бросались в глаза уже знакомые нам весельчак Пардус и лысоватый Моб. Остальные, само собой, были нам незнакомы. Радовало немного, что все они были рода человеческого. Как по мне, то я еще не был готов встретиться с не подобными мне братьями по разуму. Хоть и думал о них последние два дня почти все время.
В общем, мой друг даже не стал дожидаться, пока все рассядутся и устроятся, а сразу стал говорить. Не беспокоясь, что его кто-то не услышит. И не настаивая больше на соблюдении правил хорошего тона: как, например, поздороваться и представиться.
— Господа! Насколько я понял, предложенный нами ранее договор о сотрудничестве вами обговорен и в целом решен положительно. Осталось только уточнить некоторые детали, которые на нашей предыдущей встрече мы не успели затронуть из-за поспешного отъезда ваших представителей. Я понимаю прекрасно их нетерпение: такое средство не каждый день попадает на рынок, и его надо было всесторонне изучить и опробовать на добровольцах. И каково теперь ваше мнение?
При последних словах Моб покосился в сторону Пардуса, улыбка которого весьма потускнела, и выдавил:
— Да, задали вы нам задачку! Как это ни парадоксально, но нам не удалось воспроизвести бальзам собственными силами. Но хочу предупредить, что это только прерогатива времени. Ваш секрет будет обязательно разгадан и использован на благо всех разумных существ во Вселенной!
— А разве мы вам сразу не предложили то же самое?! — изумился Вовчик. — Только и того, что настаивали на нашем праве являться монополистами в данном вопросе. Наши требования остаются в силе и теперь. Мало того, мы выдвигаем несколько дополнительных условий. И одно предварительное, без которого мы не будем продолжать переговоры.
— Это даже уже не смешно! — не выдержал Пардус, привстав со своего кресла и упершись руками о стол. — Вторично мы явились к вам не для того, чтобы вновь выслушивать необоснованные претензии! А для того, чтобы уточнить рецепты производства бальзама, оговорить их способ производства и заплатить вам немалую компенсацию и премиальные за добровольное сотрудничество. И оговорить место, которое вам будет предоставлено для дальнейшего проживания.
— Ай-я-яй! Как вам не стыдно? — стал укорять его Вовчик. — Во-первых, мы не явились сюда добровольно. Во-вторых, список наших претензий настолько огромен, что для их удовлетворения потребуется несколько дней. И, в-третьих, не вы нам нужны, а вы в нас нуждаетесь. А что надо нам, так это только договориться с одним или двумя дистрибьюторами, которые будут заниматься продажей нашего Алкоимитатора. Если среди присутствующих здесь таковых не имеется, нет смысла продолжать дальнейшее совещание! — после этих слов мы стали демонстративно подниматься.
— Разрешите представиться, — возмущенный гул голосов прервал сильный и зычный голос. В тот же момент мы увидели высокого и статного, поднявшегося из-за стола мужчину. Он выглядел еще импозантнее, чем наши предыдущие знакомые, хоть и казался чуть старше. — Меня зовут Сатерниус. Должность — сенатор торговли. Единственный и полномочный представитель торговой гильдии Зеппарха. В нашу гильдию входит восемь галактик и несметное множество более мелких королевств и систем. Можете смело выдвигать все ваши условия. Я надеюсь, мы решим их быстро и к взаимному удовлетворению всех сторон.
Манера говорить Сатерниуса просто поражала. Тон его был мягким, вежливым, лицо просто неимоверно располагающим, а блеск глаз бил наповал и отвергал все сомнения и колебания. Если и можно было бы рисовать портрет человека, преуспевающего в бизнесе и не обманувшего ни единого компаньона, то Сатерниус мог бы смело позировать. А с каким негодованием на него посмотрели Пардус с Мобом! Это надо было снимать на камеру. Хотя запись наверняка велась. С их роботами-мухами несложно было засунуть камеру в любой осколок стекла, а может, и пыли.
Но теперь мы переключили все свое внимание на сенатора, торгового представителя восьми Галактик. Ведь не каждый день с таким встретишься за одним столом. Мы опять присели, и Вовчик продолжил:
— Итак, вы готовы исполнить наше предварительное условие? Вот видите: простой кивок головы, и господин Сатерниус моментально переходит в категорию самых богатых людей Вселенной.
— А он и так в той категории… — пробурчал Моб.
— Значит, теперь он ее возглавит! — назидательно суммировал мой товарищ и стал пояснять: — Так как из-за несвоевременного вмешательства ваших людей мы были оторваны от своих друзей в переломно важный момент земной истории, те попали в крайне трудное положение. И мы требуем немедленного их освобождения и доставки сюда, к нам, на борт этого корабля. До их прибытия мы замолкаем.
— Видите ли… — начал после некоторого раздумья полномочный представитель гильдии. Но его со смехом перебил Пардус:
— А как до дела, то сразу и на попятную? Ха-ха! А кто же грозился решить все проблемы?
Он хотел посмеяться над Сатерниусом, но только разозлил его. Тот чуть ли не выкрикнул в сторону выхода, обращаясь к лингвистам:
— Где находятся интересующие нас люди?
— С вероятностью до девяноста восьми процентов, на одной из секретных подземных лабораторий по производству химического оружия.
— Они его и дальше производят?! — воскликнул Моб в ужасе. — Кто же его потом будет утилизировать и превращать в безопасные отходы?
— Вот видите! — еще один из представительных джентльменов встрял в разговор. — С этой планетой надо что-то решать!
Видимо, он намекал на что-то ранее ими же обговариваемое. А Сатерниус тем временем подозвал одного из своих помощников, стоящих за спиной, и отдал несколько коротких, но не слышных остальным, указаний. Когда помощник вышел, захватив с собой Оливайнету, он повернулся к нам с доброй, отеческой улыбкой:
— Очень скоро ваши друзья будут здесь! Не сомневайтесь! А теперь, если вы не хотите говорить про дела, давайте просто поговорим о жизни. Не будем же мы сидеть в ожидании ваших друзей как невоспитанные истуканы!
Он даже стал смеяться, призывая и нас его поддержать, но Моб что-то увидел на своем маленьком экране и воскликнул с недоверием:
— Вы что, собираетесь задействовать военных?! Мне кажется, вам не поздоровится!
— Ерунда! — беззаботно ответил Сатерниус. — Представился уникальный случай, и просто грех им не воспользоваться. К тому же, — он сделал ударение на последних словах, — перед вылетом сюда я успел кое с кем проконсультироваться и получить добавочные полномочия. О чем просто не успел уведомить вас раньше… Для вашего же спокойствия…
Видно было, что он просто издевается над своими конкурентами. А те чуть не подпрыгивали от недовольства, кидали друг на друга непонятные взгляды и всматривались в свои мини-компьютеры. А Сатерниус, скрывая ехидную улыбку на губах, вновь обратился к нам:
— Чисто из праздного любопытства хотел спросить, как вы пришли только к самой идее создать нечто подобное? Неужели вам так нравятся алкогольные напитки?
— Не стану отрицать, — Вовчик решил поддержать ни к чему не обязывающую беседу. — Изначально планировалось создать средство исключительно со свойствами, позволяющими заменить именно алкоголь. И уже несколько позже пришло озарение, что можно совместить и лечебные свойства.
— А мне больше нравятся натуральные продукты! — признался сенатор, подзывая к себе жестом еще одного помощника. — И я не поленился захватить бутылочку самого дорогого и почитаемого напитка во Вселенной. Нет, нет, это не ЖМАХ. Просто один из лучших ликеров, созданных разумным существом за всю обозримую историю.
В этот момент на стол поставили два подноса. На одном стояло пятнадцать бокалов, как раз по количеству сидящих за столом, а вот на втором нечто, очень напоминающее зачахший росток дерева. С утолщением в корневой системе. Судя по реакции присутствующих, всем довелось лицезреть небывалую редкость. А владелец этой редкости, улыбаясь, стал рассказывать:
— У нас еще есть время, поэтому я позволю себе маленькое отступление и опишу сам процесс создания этого напитка. Мои друзья его прекрасно знают, а вот нашим гостям будет интересно. То, что вы видите, совсем не дерево, а живой организм. Вернее, он был когда-то живым. Существо это живет на планете с силой притяжения, примерно в четыре раза превышающей вашу, земную. И очень подвижно в процессе своего становления и развития. Питается исключительно местными желудями, не приживающимися ни в одном месте Вселенной. Когда они доживают до пика своего развития, а это возраст девяти лет, надо его немедленно выловить. Если сделать это чуть раньше, напиток сгниет. Если чуть позже — не успеет вобрать в себя полный букет ароматов. Животное ловят, парализуют и помещают в питательный раствор только корнями. Продолжая в то же время подкармливать специальными бактериями верхнюю часть тела. Через два года ему вводят во внутренности определенное количество спиртовинной смеси и топят в нескольких сортах меда и воска. И там это существо лежит еще пять лет. Полностью ссыхаясь наружно, превращая свои живые ткани в твердую и непроницаемую для всего древесину. И только тогда вывозится для продажи со своей планеты.
Возникла пауза, в которой я решил высказаться:
— Не слишком ли это хлопотное производство?
— Когда вы его попробуете, то поймете бессмысленность своего вопроса! — Сатерниус бережно взял деревянный черенок в руки. — Обратите внимание еще на одну немаловажную деталь. На ее усовершенствование ушли тысячелетия. Видите здесь вверху три веточки? Две большие и маленькую? Она находится как бы под защитой больших. Так вот, вовнутрь вы ее не сломаете! Никак! Разве с повреждением всей емкости. А вот наружу: взгляните! — он поддел пальцем маленькую веточку и потянул на себя. Чуть прогнувшись, веточка легко треснула, открыв небольшое отверстие. И бокалы стали тут же наполняться на треть. Видимо, сенатор прекрасно знал вместимость когда-то живой бутылки, так как у всех было почти поровну. Помощники тут же поставили бокал перед каждым сидящим. — А теперь попробуем и оценим высокое искусство.
И первым пригубил напиток. Все последовали его примеру. Даже Моб и Пардус не отказали себе в удовольствии. Мне ликер вначале просто обжег гортань, но уже через несколько секунд внутри появилось приятное, согревающее жжение. Оно постепенно стало скрашиваться освежающими дыхание вспышками, которые становились все чаще и чаще. В голове зазвенела дивная мелодия не ведомой доселе эйфории, а в глазах заплясали разноцветные, перемежающиеся радуги. Это продолжалось минут пять, и все это время я сидел не двигаясь, чувствуя огромное удовольствие каждой клеточкой своего тела. Подобное происходило со всеми: все сидели с такими же счастливыми и довольными лицами. Вот только Вовчика я знал как облупленного! И он явно притворялся! Только показывал, что счастлив и доволен. Он это умеет! Но меня не проведет! Опять что-то задумал? Или заметил? Вот бы у него спросить незаметно! Но повода с ним уединиться найти не удавалось. Пойти в туалет? Так ведь и там может быть камер понатыкано! Подумав об этом, я почему-то покраснел и застеснялся. Вот уж, никогда не знаешь, что взбредет в голову! Да и сенатор заметил мое состояние, забеспокоился:
— Евгений! Вам не понравился напиток? — и столько заботливости было в его голосе, что я даже не пытался скрыть причину:
— Нет, что вы! Ликер бесподобен. Мне просто представилось, что здесь в туалетах стоят камеры и все фиксируют. Как-то непривычно…
— Да вы что! Такого у нас не принято! Интим у нас свят, и любой имеет право в этом удостовериться. Думаете трудно? Да каждый может потребовать прибор и проверить любое место в своей квартире на наличие снимающих приборов. Спросите у кого угодно!
Он развел руками, и все сидящие за столом закивали с умным и серьезным видом в знак согласия. Даже улыбки ни у кого не вызвала моя обеспокоенность. Что показалось мне странным. Ведь хотелось обговорить качество выпитого, обменяться впечатлением. А тут проза жизни. Может быть, я опьянел? И в ту же секунду я ляпнул:
— Кажется, я пьян…
— И я немножко… — по лицу Пардуса разлилась такая умиротворенная улыбка, что он показался самым милейшим человеком в мире.
— Зато какое приятное воздействие! — мечтательно протянул Моб, глядя на своего конкурента с чисто братской любовью. — Вы просто молодец, что догадались угостить нас этим божественным напитком. В следующую нашу встречу — я угощаю!
— Другой бы спорил, но я уважаю слово друга! А данное слово в наших кругах стоит так же, как и личная подпись. — Сатерниус дождался, пока стихнет гул одобрительных голосов, и переключил все свое внимание только на Вовчика. — У вас на Земле совсем другие понятия чести. И без правильно оформленной бумаги никакие серьезные дела не решаются. И личная подпись скрепляет все! Что ж, весьма похвально! Поэтому я и решил дать вам на подпись контракт, оформленный по всем правилам!
Он взмахнул рукой, подзывая очередного помощника, и в эту паузу попытался вклиниться Моб. Наморщивши лоб, он глупо спросил:
— А почему мы молчим?
— Потому что друзья должны поддерживать друг друга всегда и во всем! И при подобных собраниях следует неукоснительно соблюдать полную тишину. И отвечать только на мои вопросы. Это весьма содействует плодотворной работе! Ага! Вот и контракт! Вам он понравится с первого момента! Стоит его только взять в руки. Господин Владимир, имею честь предоставить давно вами ожидаемое соглашение!
Пока он протягивал несколько плотных, с цветными вензелями листков моему другу, я подумал: «Какой же все-таки этот Моб невоспитанный! Не знает простых правил приличия. А сейчас как себя ведет? Дергает со всей силы за нос! Стыдно! А еще столп общества!»
Вовчик с ленцой взял протянутые листы и небрежно взглянул на каждый. И я за него гордился: ведь мой друг умел бегло читать и имел фотографическую память. Я даже похвастать этим хотел, но сенатор тараторил без умолку, а перебить его было бы неприлично.
— Как видите, в контракте учтены все ваши интересы. И очень скоро вы станете богатейшими людьми во Вселенной! У вас будут собственные планеты, и даже целые системы! Вы станете королями, и ваши будущие потомки создадут новые космические империи!
И вдруг мой друг прервал его совершенно неуместным вопросом:
— И как вы только успели составить контракт на русском языке?
— О, это было совершенно не сложно! Фактически каждый лист является самостоятельным компьютером и может читаться на всех основных языках Вселенной. Специально из-за вас мы ввели в этот список и русский язык. Вот здесь, в правом верхнем углу, две стрелочки. Видите: нажимаете на одну, язык текста меняется. Нажимаете на другую: листается в обратном порядке. Вашу подпись необходимо поставить здесь, в этом нижнем квадратике. И с этого момента вы становитесь знаменитейшим и самым независимым человеком! Вот, возьмите ручку!
«Еще секунда, и мы богаты! И знамениты! И свободны!» Внутри меня все пело и кричало от счастья. Поэтому я даже сразу не понял вопрос нашего пупа Земли к сенатору:
— А как же мои товарищи? Хватит только моей подписи?
— Конечно! — он так радостно это воскликнул, будто узнал о рождении сына-первенца. — Вам хватит денег на всех друзей, родственников и даже просто знакомых! Осталось только подписать, и вы их осчастливите до конца жизни!
— Кстати! — Вовчик оглянулся по сторонам. — Я не вижу остальной части нашей компании. Их уже освободили?
— Да! И они находятся в пути сюда! — торжественно изрек сенатор и постучал ногтем по своему мини-компьютеру. — Через десять минут они будут с вами! Ваша обязанность — только подписать контракт! И вы богаты, как никто в этом мире!
— Но по условиям контракта нам предоставляется всего десять процентов от выручки. — Вовчик сидел со смущенной улыбкой, небрежно отодвинув листки договора в сторону. — Маловато…
— А вы что, успели прочитать?! — опешил Сатерниус. И с этого момента в его голосе послышалась озабоченность. — Тем лучше! Теперь вы знаете, какие сокровища свалились на вашу голову! Десять процентов! Да это просто неслыханные средства! Ваша подпись — и все сокровища Вселенной в ваших руках! Подписывайте!
— Нет, все-таки маловато… — еще более смущенно произнес мой друг. «Да что он себе позволяет! Баран! Лопух! Такие деньги на кону, а он скаредничает, как старый жлоб!» Эти гневные мысли вихрем пронеслись в моей голове, но я промолчал только потому, что помнил о хорошем поведении. И только с ужасом прислушивался к продолжающейся торговле:
— Хотелось бы хоть чуток, но побольше…
От такой наглости сенатор даже растерялся, хоть глаза его и сузились в осуждении:
— Вы знаете… я как-то не уполномочен… все цифры уже согласованы с торговой гильдией… И на новое соглашение уйдет много времени…
— Но ведь достаточно вашего слова? — напомнил Вовчик с самым невинным видом. — Главное, решить вопрос в принципе, а потом мы подпишем исправленный договор. Ведь слово вполне заменяет подпись! И об этом должен помнить каждый!
— Конечно, можно и так утрясти небольшие изменения в контракте… — промямлил Сатерниус. — Но как велики ваши изменения?
— О! Это сущий пустяк! — воодушевленно выкрикнул мой друг и продолжил более деловым тоном: — Наша компания предлагает посреднику при продаже пятнадцать процентов чистой выручки!
Казалось, что у полномочного представителя торговой гильдии сейчас глаза из орбит выскочат. Он даже потерял дар речи. И этим прекрасно воспользовался наш генератор идей.
— Согласен! В здоровом бизнесе должна быть здоровая конкуренция! Поэтому предоставляю слово для торга моему доброму и старому знакомому Мобу! Моб, дружище, сколько ты согласен получать, взявшись быть нашим дистрибьютором? Знаю: двенадцать процентов! А теперь подтверди это!
С лицом лысоватого долгожителя Вселенной творилось нечто странное. Оно исказилось в явном и бесповоротном отрицании. Но губы неожиданно четко и громко произнесли:
— Да!
— Вот и прекрасно! Предложения о сотрудничестве посыпались, как из рога изобилия! Но торг есть торг! Теперь ваша очередь, уважаемый сенатор! По глазам вижу, что вам даны указания согласиться даже на одиннадцать процентов! Это замечательно? Подтвердите ваше предложение!
Сенатор вообще повел себя отвратительно: вместо ответа закрыл рот двумя руками. Но ведущего торги это не смутило:
— Просто чудесно! Ибо молчание — знак согласия! Теперь ваше слово, господин Моб! Если вы утвердитесь на десяти процентах, наша компания прекращает торги и отдает концессию на торговлю в ваши руки! Десять процентов на кону. Давайте ваше согласие!
Моб наверняка совершил подвиг. Так как душа себя своими собственными руками за горло, умудрился прошипеть уже знакомое:
— Маловато будет…
— Не может быть! Вы только вдумайтесь: десять процентов! — Вовчик уже просто кричал нечто совсем недавно уже слышанное, в страстном порыве воздев руки кверху. — Очень скоро вы станете самыми богатейшими людьми во Вселенной! У вас будут новые собственные планеты и даже целые Галактики! Вы станете самыми могущественнейшими королями, и ваши будущие потомки создадут новые космические империи! Нельзя предаваться трусливым раздумьям, когда перед вами новый путь к славному и великому будущему. Подтверждайте, Моб, свое согласие!
— Подтверждаю! — торжественно выкрикнул тот, хотя все его существо говорило о противоположном. А Вовчик тут же огласил:
— Все! С этого момента слово, данное Мобом, вступает в силу! От имени нашей компании даю слово сразу же подписать контракт, с новыми исправлениями и именами. На этом наше совещание объявляю закрытым. Всего хорошего. Нам необходимы отдых и время для встречи с нашими друзьями!
И он торжественным жестом указал в сторону выхода. Повернулись все. А я уже бежал, сшибая нерасторопных помощников, к моим друзьям. Они с полным непониманием на лицах толпились в проходе, а Оливайнета им что-то спешно объясняла. Я успел лишь заметить, что все в сборе: Тая, Жора, Серега, Маша, Света и… Булочка налетела на меня и сжала в своих объятиях. И я поплыл… Наверное, даже потерял сознание, потому что опомнился уже в совершенно другой и незнакомой мне каюте. И рассказ нашего пупа Земли до меня дошел только в конечной своей части.
— Он подумал, что его ликер подействует на всех. И ему не составит малейшего труда убедить меня, да и всех остальных, в чем угодно. Но я-то не выпил! Помнишь, Серега, ты научил меня этому трюку? Хотя мне и очень хотелось попробовать. А когда я понял, что под воздействием этого редчайшего алкоголя легко убедить любого, провернул все в обратном порядке. Хотя, скорей всего, туда подмешали нечто совсем противозаконное и незнакомое. Иначе все остальные были бы начеку. А так опростоволосились. Зато мы теперь на коне!
Да, это была правда! Мы теперь самые знаменитые во Вселенной.
Вот только хлопот прибавилось! Словно нам на голову свалилась Черная дыра! Или Сверхновая! Не иначе! Вернее: наш каждый прожитый день стал мелькать как вспышка Сверхновой. И мы оказались в самом водовороте событий.
Обо всем рассказать — коротко не получится!
Да и совсем это другая будет история. Следующая. И не менее интересная.
А пока мне надо понаблюдать за Вовчиком. Опять он что-то надумал. Подсмотрел я у него новый пузырек с какой-то жидкостью. И мелькнул этот пузырек, когда он хвастался умением приготовить коктейли. Для наших похитителей-инопланетян. А вчера он очень уж странно смотрел на Оливайнету и вожделенно облизывался. Мельком поглядывая на часы и засекая время.
И возникло у меня предчувствие, что две жены — ему явно не хватает. Как бы нового скандала не получилось…
Конец первой истории.

Бег по песку
Ироничный детектив

Пролог

Макс Билландер просыпался с огромным трудом. Кто-то изо всех сил барабанил в дверь его каюты. Во рту была неприятная сухость, и ему пришлось пошевелить одеревеневшими губами, перед тем как выкрикнуть:
— Ну что? Что случилось?!
— Капитан! — Раздался из-за двери голос матроса. — Да проснитесь же вы, наконец!
Макс уже почувствовал: что-то не так. Самое неприятное было то, что яхта стояла, слегка поскрипывая снастями и покачиваясь на легкой волне. Гула мотора не было слышно. И это было очень странно. Стук в дверь снова возобновился.
— Иду, иду! — Капитан сорвался с коечки, на ходу надевая повседневный китель. При этом его так качнуло, что он сразу даже не смог попасть на дверь. «Ого! — удивился он про себя. — Будто всю ночь пропьянствовал в портовом кабачке!» Как владелец и капитан, Макс Билландер никогда не позволял себе выпивку в море, разве только в особых, праздничных случаях. Да и то в минимальных дозах. А сейчас у него было такое состояние, как после жуткого похмелья. С трудом нащупав дверною ручку, открыл дверь:
— В чем дело?!
— Капитан! У нас неприятности! — выпалил огромный лысый детина, один из двух матросов, работающих на яхте Билландера. Он нервно переминался с ноги на ногу, а его лицо выражало сильную взволнованность и даже испуг. — Я проснулся по будильнику, — стал он рассказывать, немного запинаясь. — Идти на вахту… Слышу, все тихо… мотора не слышно. Пошел в рубку, а там… все приборы разбиты…
— Как?! — Остатки сна у капитана как рукой сняло. — А где Пепе?
— А Пепе… — матрос сокрушенно развел руками. — Нигде нет. Я к нему в каюту: его вещей тоже нет. И…
— Ну! Что еще?!
— …И шлюпки тоже нет…
— О, Святая Мария! — вырвалось у капитана. Он даже почувствовал при этом резкую боль в том месте, о котором чаще всего говорят люди, перенесшие инфаркт. — А где мы хоть находимся?
— Не знаю, капитан, — матрос хоть и был трудолюбивым, но слабо ориентировался в навигации. — Но я заметил совсем недалеко от нас какой-то маяк. Ну, а потом сразу бросился к вам в каюту, минут пять стучал, не мог вас разбудить.
— Так нас же может снести на рифы! — запричитал Макс Билландер, бросаясь по трапу на верхнюю палубу.

К морю

Каждый мужчина мечтает пережить любовное приключение. Особенно в пути. И тем более оно представляется романтичным и поэтическим — на пути к морю. Уже только то, что едешь отдыхать к ласковым волнам, переполняет душу трепетным ожиданием чего-то доброго, большого и прекрасного. А если по дороге к этому прекрасному еще и удастся познакомиться с очаровательной блондинкой… Настоящий мужчина всегда внутренне готов к подобному моменту в своей судьбе и надеется на приятное для себя стечение обстоятельств.
Я, например, всегда мечтал о таком длительном путешествии, будь то в поезде или в автобусе, когда на пустующее возле меня место неожиданно подсаживается сногсшибательная блондинка. Мне представлялась какая-нибудь фраза, подходящая для начала разговора, потом ее первый, несмелый ответ; потом моя первая удачная шутка, и на это ее первая милая улыбка. Дальше, в своих фантазиях, я строил интереснейший разговор, блистал своей эрудицией и восхищал неистощимым остроумием. Постепенно моя попутчица становилась раскованнее, откровеннее и, в конечном итоге, намного, если не совсем, ближе, чем в начале нашего пути.
Ну а дальше… Дальше моим фантазиям порой не было предела. Оставалось только дождаться подобного момента в жизни.
К огромному сожалению, хоть я уже и достиг двадцативосьмилетнего возраста, подобного знакомства за всю мою жизнь так и не произошло. Пока… Не знаю почему, но мне страшно в этом не везло. Хоть и много путешествовал. Где я только не побывал: Франция, Германия, Алжир, Тунис и даже Италия. В последней стране я пробыл летом прошлого года около трех недель, и мне там очень понравилось. Особенно запомнилась одна экспансивная итальяночка. Но с ней меня познакомил мой земляк на одной из вечеринок. То есть по жизни мне вообще-то везло, грех было бы жаловаться на фортуну.
Везде было хорошо, но не в самом пути. Вечно возле меня садился кто угодно, только не вожделенный объект для знакомства и поклонения. То в мои попутчики пристраивались сгорбленные старцы с трясущимися головами и коленками, то преклонного возраста старушенции, тут же впадающие в сон и похрапывающие большую часть дороги. Иногда это были люди и моего возраста: замороченный бухгалтер, не выпускающий из рук калькулятора; очкарик в затасканном свитере, все время вздрагивающий от громкой музыки, раздающейся из наушников плеера. Однажды, правда, была и некая молодая девушка, очень бойкая особа и уж слишком энергичная. Да еще настолько, что мне пришлось отбиваться от ее активных действий и бесхитростных попыток познакомиться поближе. Потому что она была явно не в моем вкусе — она была толстая! А толстая женщина в моей жизни может быть или другом, или сотрапезником, или собутыльником. Ну, в лучшем случае — товарищем по работе. И не больше! А уж тем более не женщиной в близком, интимном отношении.
Но я всегда ждал и верил: у меня все еще впереди.
Август, как всегда в Мадриде, был солнечный, душный и невыносимо жаркий. Я изнемогал на службе, словно в огромной парилке, и почти не мог выспаться на горячей подушке в ночное, такое же «не прохладное», время. Отпуска не предвиделось из-за огромного количества работы и многочисленных заказов, и от этого становилось довольно-таки грустно: хотелось поближе к воде или к горам или хотя бы к освежающему лесу. Но делать было нечего, приходилось настраиваться на каждодневный, напряженный труд.
И вот тут-то, совершенно неожиданно, шеф объявил об отпуске. У него очень интересно сложились семейные обстоятельства, и он просто вынужден был «уйти» себя в отпуск, а под это удовольствие и мы, у него работающие, тоже попали. Конечно, было обидно, что не подготовился должным образом, но! Отпуск есть отпуск, все равно что-нибудь придумаю и отдохну, как полагается.
И буквально на следующий день мне позвонили два моих старых товарища. Они работали в этот момент у самого моря в Галиции, временно прикомандированные к одной фирме, работающей по нашему профилю. Узнав, что я в отпуске, друзья убедительно стали настаивать, чтобы я не тянул время и ехал к ним. Немедленно! Хотя бы дней на десять. И погода здесь чудесная, говорили они, и море синее, и небо голубое, и мы тебя шикарно устроим. Мол, и времени у нас свободного масса, работаем только до обеда, и есть возможность закатить несколько холостяцких пирушек.
Ну, как можно было не поехать?! Я тут же купил билет на автобус, выезжающий в полночь, позвонил друзьям, что буду у них завтра, еще до обеда и занялся спешными приготовлениями в дорогу. Постригся, погладил свои рубашки, шорты и майки. Как ни старался брать вещей поменьше и только самое необходимое, все равно получилась большая дорожная сумка и битком набитый заплечный рюкзачок. Пытаясь все разложить как можно аккуратнее, я, любящий всегда приходить к отправлению заблаговременно, вышел из дому чуть позже и прибыл к автобусу за пятнадцать минут до его отхода. Большинство пассажиров уже были в салоне, а остальные вкладывали свои вещи в багажное отделение.
Я тоже попытался засунуть свою сумку туда же, где и остальные, но водитель, узнав, что я еду до самого Сантьяго, сказал, что мои вещи надо ставить в секции с другой стороны автобуса. Пришлось ждать своей очереди, и поэтому в автобус я вошел чуть ли не последним. Но как сразу учащенно забилось мое сердце! Я знал — мое место по левому борту, в четвертом ряду, возле прохода. А возле окна я увидел белокурые волосы, уложенные витыми локонами. Неужели блондинка?! Чуть ли не бегом бросился к своему сиденью, желая быстрей увидеть лицо, скрываемое высокими спинками впереди стоящих кресел, да и все тело моей вожделенной попутчицы.
Но какой же был облом, когда я подошел поближе. «Блондинке» было лет под семьдесят! Она читала журнал, беззвучно шевеля при этом тонкими строгими губами. Счастливая улыбка моментально сползла с моего лица, а в голове мелькнула грустная мысль: «Вечно мне не везет!» Поздоровавшись, я стал запихивать свой рюкзак на полку для ручной клади. Бабулька взглянула на меня поверх своих очков, ответила на приветствие и, приняв еще более строгий и неприступный вид, снова уставилась в журнал. А я был так расстроен, что даже долго не мог засунуть распухший рюкзак в узкое пространство полки, огороженное по высоте жесткой проволокой. Я так энергично оттягивал эту проволоку, что вызвал этим смешок у кого-то за моей спиной. Мне стало еще обиднее, и я даже мельком пожалел о своем путешествии.
Наконец мне удалось впихнуть свои пожитки и усесться на положенное мне место. Еще минут пять я в расстроенных чувствах смотрел мимо престарелой крашеной блондинки на вокзальную суматоху, вспоминая все свои предыдущие поездки и приходя к выводу, что мне, вероятно, никогда не суждено интересно и приятно провести время в дороге.
Но вот автобус тронулся и, проехав по туннелю, вырвался на дорогу. Дорогу, которая вела к морю, солнцу да и просто к отдыху, и мысли мои стали принимать более оптимистический характер. «Да бог с ней, с этой бабулькой! Нашел из-за чего расстраиваться. Уже завтра я буду прыгать в прибой и барахтаться в соленых волнах, смотреть на горы и любоваться прибрежным пейзажем. А может, даже удастся арендовать там виндсерфинг? Это было бы вообще прекрасно! Я ведь уже два года, как не плавал под парусом. Если бы еще и с аквалангом понырять…»
Короче, я полностью переключился на ожидание завтрашнего дня и на предполагаемые и вполне реальные удовольствия. Настроение сразу же улучшилось, и я даже заулыбался своим мыслям. За целую ночь пути можно прекрасно выспаться и явиться к моим товарищам бодрым и свеженьким, как огурчик. Приняв это решение, я стал тут же откидывать спинку своего кресла, готовясь ко сну, и совершенно машинально окинул взглядом салон и пассажиров, в нем сидящих.
И обмер! Справа, возле меня, через проход, сидела она! Я так и застыл, не в силах ни отвести взгляд, ни повернуть голову, ни убрать с моего лица глупую восхищенную улыбку. Она не была блондинкой, но была в сто раз лучше. Ее волосы были темно-каштанового цвета и ниспадали на плечи водопадом мягкости и упругой эластичности. Узкие брови прекрасно обрамляли ее черные жгучие глаза с удивительно длинными ресницами. Маленький аккуратный носик, пухлые розовые щечки и чувственные, чуть-чуть даже слишком большие губки над идеально круглым и мягким подбородком заставили меня забыть буквально обо всем на свете. Она была примерно моих лет, но я знал, что вечером женщины выглядят чуть старше, и решил, что ей лет двадцать пять — двадцать шесть. Фигурка у нее, насколько я мог рассмотреть, была в норме, вернее, самое главное — она не была толстой.
Минут пять я смотрел на девушку, не моргая. Постепенно она почувствовала мое неотрывное внимание и, как бы невзначай, тоже прошлась по мне взглядом. Видя мои расширенные глаза, и вероятно, не очень умную, но радостную улыбку, она снова вернулась в исходное положение. Но при этом кончики ее бровей дернулись вверх от недоумения, а уголки губ чуть опустились с иронией вниз. Всем своим видом она как бы сразу обозначила непреодолимую дистанцию между нами, несмотря на то, что я мог коснуться ее рукой.
«Какой же я лопух! — появились у меня первые мысли. — Возле меня сидит такая сказка, а я заглядываюсь на престарелых блондинок! Некрофил несчастный! Ну надо же! Нет чтобы поздороваться со всеми, кто сидит рядом. Как же теперь завести разговор? Здороваться поздно, прощаться рано, да и смешно. Сразу представиться — неловко. Задать какой-нибудь вопрос? Но какой? Который час? Идиотизм! Над водителем табло электронных часов, видимое всему салону. Да и мои часы пришлось бы спрятать в карман. Заговорить о погоде? Н-да… Примет за дебила! Спросить, куда едет? В принципе — можно! Но… лучше бы это сделать, когда она посмотрит в мою сторону. А то, как это будет выглядеть: „Куда вы едете?“ Она продолжает смотреть в окно. Еще громче: „Может, и я туда же?“ И вместо нее отвечают другие пассажиры: „Да, да! Там так здорово!“ Остается одно: ловить ее взгляд. А если не поймаю? Тогда надо приложить все усилия, чтобы его привлечь! И побыстрей! Время-то идет!»
И я, позабыв о сне, стал применять все свои знания, умения и опыт для того, чтобы красавица повернула голову в мою сторону хотя бы еще один-единственный раз.
Что я только не вытворял. Вначале корчил смешные рожицы, потом складывал пальцы рук в самые немыслимые фигуры и сочетания. Раскачивался в кресле, шлепал подошвами сандалий по полу, выстукивал шариковой ручкой по подлокотнику кресла барабанную дробь и даже звонко щелкнул несколько раз зубами. Но все безрезультатно. Вернее, почти безрезультатно.
Девушка все-таки боковым зрением заметила все мои ужимки и ухищрения, но от этого еще больше напряглась и сидела, словно окаменев. Наверняка про себя она твердо решила: ни за что и ни при каких обстоятельствах не смотреть в мою сторону. Но зато я привлек к себе внимание других попутчиков. Моя соседка слева посмотрела на меня вначале удивленно, потом с нескрываемым осуждением. Ее пальцы нервно теребили журнал, и у меня даже сложилось мнение, что ей не терпится схватить меня за ухо и хорошенько оттаскать, призывая к порядку. Зато сосед прекрасной шатенки, отвлекшись от своего журнала, несколько раз перевел взгляд с меня на девушку и заулыбался. И даже поощрительно подмигнул.
Если попытаться его описать, то он выглядел довольно-таки колоритно. Всем своим видом он напоминал мне некоего полтавского председателя колхоза «Моя хата с краю». Для полного сходства ему не хватало только соломенного брыля на голове да пары небольших украинских орнаментов на его белой сорочке. Мысленно я его сразу окрестил: «полтавчанин-председатель».
Я уже было хотел заговорить хотя бы с ним и даже прокашлялся, прочищая горло. Естественно, и фразы заготовил надлежащие. «Далеко ли едете? А вы, девушка?» Но та, совершенно неожиданно, так взглянула в мою сторону, будто послала разрывную пулю. Я на минуту ослеп, оглох, забыл, кто я, где я и что собирался сделать. Какие у нее были глаза! М-м-м! В них можно было утонуть и даже этого не заметить! Сделал пару глубоких вдохов, приводя себя в чувство. Может, она колдунья?! Надо быть с ней поосторожнее. И неплохо было бы подчеркнуть, при случае, как ослепляет и нравится мне ее взгляд. У меня была одна заготовка для такого действия, и я решил дождаться удобного момента и ее применить. А пока приходилось снова ждать какой-нибудь возможности для начала задуманного мной разговора и знакомства.
И тут судьба подкинула мне шанс блеснуть своим остроумием, а возможно и достичь желанной цели. Девушка, под моим неотрывным взглядом, стала нервничать еще больше и, скорее всего, машинально стала покусывать кончики своих ноготков. И я выпалил не задумываясь:
— Вы голодны? У меня есть бутерброды, могу угостить!
Если бы она засмеялась — это был бы самый ожидаемый вариант. Но она прямо-таки вся вспыхнула от стыда. Зато ее сосед, у окна, прекрасно все слышавший, не сдержавшись, прыснул смехом и даже закрыл усатое лицо журналом с модными девицами. Только виднелась его круглая лысая верхушка головы, вздрагивающая от непроизвольного хихиканья. Я тоже заулыбался удавшейся шутке, и мой самодовольный вид только еще больше взбесил несчастную женщину. Она метнула в мою сторону уже целый взгляд-снаряд (меня не контузило только потому, что я успел сомкнуть свои веки), потом взглянула на дядьку глазами ребенка, у которого забрали все, все, все, и уставилась в спинку впередистоящего сиденья. Пальцы свои она сцепила на коленках так, что костяшки побелели, и вроде даже как раздалось потрескивание ее косточек. Я поднял руку, как бы прислушиваясь; она скосила глаза в мою сторону.
— Где-то кого-то пытают! — глубокомысленно изрек я. — Я слышу хруст ломаемых пальцев!
Она нервно разняла сцепленные руки и засунула их под мышки. Зато «полтавчанин» залился таким неуемным смехом, что на него повернулись почти все пассажиры автобуса. А он никак не мог остановиться и даже стал смешно похрюкивать, не успевая набрать в грудь больше воздуха. Некоторые наши попутчики посмотрели и на меня, видя мою всезнающую улыбку и как бы спрашивая: «Чего это он?» На что я авторитетно и громко заявил:
— О-цень сьмесьная анекдота усьлисаль!
Теперь засмеялся уже весь автобус. Кто над дядькой, кто над моим акцентом, а кто вообще друг над другом. Только красотка сидела красная и нервно покусывала губы. Ее сосед с трудом выдавил из себя: «Извините…», всеми жестами показывая, что хочет выйти, скорей всего, в туалет. Она, встав, пропустила, и полтавчанин на полусогнутых рванул в конец автобуса. Складки его животика тряслись не от быстрой ходьбы, а от разрывающего все его тело утробного смеха. Сквозь него многим удалось расслышать несколько слов:
— Какой анекдот! Жизнь… это! Ха-ха-ха-ха!
Пассажиры развеселились еще больше, а девушка, гневно глянув в мою сторону, не выдержала, и я услышал от нее первое слово:
— Клоун!
Но я молниеносно отбил ее обвинение, обернувшись на вламывающегося в туалет «председателя»:
— А что? Очень даже может быть! — потом снова повернувшись к ней: — Вам видней, вы к нему всех ближе сидите!
Она вообще задохнулась от возмущения, и лицо ее пошло уже белыми пятнами. Пытаясь разрядить возникшее напряжение, я как можно непринужденнее произнес:
— Я тоже считаю, что нам уже давно пора познакомиться. Разрешите представиться: Андре. А как вас зовут?
Она взглянула на меня с нескрываемым превосходством и выпалила:
— С клоунами не знакомлюсь!
Мне ничего не оставалось сделать, как, вылупив глаза, удивиться:
— Какое странное и длинное имя: «Склоунаминезнакомлюсь» … — Она прекрасно все поняла и зло прошипела:
— Ваши уста недостойны даже произносить мое имя!
— Ну, это вы зря! — внутри меня боролись две сущности, и наглый авантюрист, всегда прущий напропалую, побеждал скромного и рассудительного реалиста-перестраховщика. Поэтому я решил продолжать почти проигранный бой, пусть даже все закончится скандалом и меня вышвырнут из автобуса. И я продолжил:
— Я ведь по своей натуре добрейший и положительнейший человек. И по многолетним наблюдениям ученых, имею некую ауру миротворчества, успокоения и радости. Даже простое повторение мною несколько раз имени выбранного человека может изменить судьбу оного к лучшему и к тому же помочь выздороветь при некоторых трудноизлечимых болезнях и нервных расстройствах.
Девушка с убийственным видом закатила глаза и с полнейшим сарказмом спросила:
— Да вы хоть понимаете, какую чушь несете?!
— Недавно, например, — я совершенно проигнорировал ее недоброжелательный вопрос, — был проведен очередной эксперимент при моем участии. В большой комнате были собраны несколько самых буйных шизофреников, которых ранее невозможно было утихомирить даже самыми сильными лекарствами. И всего за час моего с ними общения был достигнут поразительный эффект: больные находились в спокойном состоянии еще трое суток после этого и, заметьте, без применения медицинских препаратов!
— Я себе представляю! — моя попутчица грустно закивала головой и даже вздрогнула, поежившись. — Чего за час они, бедненькие, натерпелись! А потом еще трое суток (!) не могли прийти в себя или, попросту говоря, впали в каталепсию. Как вообще могли пойти врачи на такой бесчеловечный опыт?
Внутренне — от всей души я ей зааплодировал, но внешне — сделал вид, что обиделся:
— Ну, зачем вы так? Выводы очень авторитетных медиков были весьма лестны и положительны.
— А обслуживающий медперсонал был в той большой комнате? — неожиданно спросила она.
— В этом не было необходимости! — последовал мой гордый ответ.
— Я так и предполагала! — с сожалением вздохнула девушка. — Наверняка даже санитары взбесились бы.
— Отчего это вдруг?
— Да только от одного вашего присутствия! — она произнесла это сквозь сжатые зубы, с едкостью выделяя каждое слово. — За то время, что я вас вижу, у меня, вполне здорового человека, появилось полное понимание кровожадных маньяков, которые кромсают свои жертвы ножами, топорами и еще бог знает чем, мстя им, скорей всего, за нудотную надоедливость и тупоумие.
— Точно! Как похоже! — обрадованно затараторил я, хлопнув себя ладонью по лбу. — Я вспомнил! Точно такую же фразу говорила героиня последнего приключенческого сериала «Человек с улицы».
Она ошарашенно замотала головой, прикрыв глаза, и я пояснил:
— Ну, в последней, пятой серии под названием «Снова на улицу!». Вы и голосом, и интонацией, и даже выражением лица очень удачно скопировали актрису, играющую роль соседки.
Она опять грустно вздохнула и стала рассматривать меня так, как обычно женщины смотрят на гору грязного белья, в которой копошатся мыши. Потом чуть нагнулась над проходом ко мне и спросила:
— Вас, наверное, невозможно обидеть?
— Да уж! — я скромно опустил ресницы. — Почти…
— Бога ради! — она оживилась, и на ее лице появилось умоляющее выражение. — Скажите как?!
— Ну… не знаю даже… — засомневался я. — Стоит ли такие вещи рассказывать незнакомой женщине.
— Стоит, стоит, голубчик! — стала убеждать она. — Будь добр, расскажи! Ты ведь сам говорил: нет тебя добрее…
— Ну, разве что… — пришлось согласиться мне с явной неохотой. — Обидеть меня можно только в одном случае… — я сделал многозначительную паузу и продолжил, чуть ли не шепотом: — Это когда женщина будет со мной заниматься любовью и не подарит при этом, и ни до, и ни после, ни одного поцелуя…
Она возмущенно отпрянула от меня и, шумно выдохнув, громко протянула:
— Какое хамье! Ка-акое ха-амье! М-м-м!
Мне оставалось только закивать головой и утвердительно поддакнуть:
— Да, да! Как ни прискорбно, но, увы! Встречаются в этом прекрасном и любвеобильном мире и такие вот женщины, в которых живет только инстинкт самки, и нет у них даже малейшей тяги к чему-нибудь светлому и прекрасному.
— Боже ж ты мой боже! — она повернулась ко мне, глядя расширенными от очумения глазами. А мне уже было все равно. Самодовольно поправив воротничок моей рубашки, я радостно улыбнулся и гордо произнес, соглашаясь:
— Да! Есть во мне что-то божественное! Вот и вчера тоже какая-то бабулька в метро так ко мне и обратилась: «Господи! — Говорит. — Куда ж ты прешься?»
— Как, как обратилась? — в ее глазах появились веселые искорки, а уголки губ дернулись вверх от сдерживаемой улыбки. Я снова напыщенно повторил бабкино ко мне обращение.
И случилось чудо: девушка засмеялась. Звонко, радостно, с каким-то внутренним облегчением. Не обращая внимания ни на меня, ни на оборачивающихся на нас и вновь улыбающихся пассажиров, ни на подошедшего полтавчанина, который как-то робко топтался возле нас в проходе, словно не решаясь прервать этот завораживающий женский смех своим неуместным возвращением. Я взглянул на него снизу вверх, с сомнением почесал себя по скуле и пожал в недоумении плечами. В ответ председатель поднял восхищенно брови, многозначительно вытянул губы бантиком и незаметно показал большой палец. Это придало мне еще большей уверенности: все-таки есть болельщики и у моей команды.
Наконец-то девушка заметила своего соседа и, прекратив смех, но, продолжая улыбаться, стала вставать. Я уже заранее предвкушал возможность снова оценить ее прелестную фигурку и даже приготовился неким причмокиванием выразить свое по этому поводу восхищение, но произошло неожиданное. Она, вместо того, чтобы пропустить полтавчанина, бесцеремонно пересела на его место, к окну. Тот вроде даже как опешил:
— Но там мое место!
— Воспитанные люди, — красавица согнала со своего лица улыбку и смотрела как надсмотрщица в колонии для малолетних, — всегда готовы уступить место девушке. Разве не так?
— Да, конечно… Но… — растерялся председатель. — Над этим сиденьем не горит лампочка, и мне будет плохо читать журнал.
— Нет проблем! — я успел встрять в разговор. — Если вас, уважаемый, устроит, можете сесть на мое место. Смотрите, какое здесь чудесное освещение, — и несколько раз щелкнул выключателем над моей головой. — А я для доброго дела готов хоть в темноте сидеть.
— Вам не кажется, — язвительно опередила девушка уже готового согласиться полтавчанина, — что ваша доброта беспредельна?
— Нет, не кажется! — последовал мой твердый ответ. — Я просто в этом уверен!
— А я уверена в обратном! — выпалила она и с угрозой обратилась к все еще стоящему в проходе председателю: — Если он (она показала пальчиком в мою сторону) здесь усядется, я буду визжать на весь автобус!
А тот, видимо, больше всего в жизни боялся женского визга, так как со смиренным видом сразу же уселся в кресло. Мы с ним сочувственно переглянулись и почти одновременно скорбно вздохнули. Я мысленно констатировал: «Да! Нелегко знакомиться с красивыми девушками, но втройне труднее, если они вдобавок еще и умные. Какая-нибудь глупышка уже бы давно хихикала и упивалась моими комплиментами. А эта! Хоть, возможно, я и не прав. Может, надо было говорить только серьезно и не молоть разную чепуху, которая придет в голову. А что ж теперь делать?» Я увидел, что девушка откинула спинку кресла и явно собралась поспать. Да и между нами находился сочувствующий, но все-таки мешающий общению полтавчанин.
И тут водитель объявил двадцатиминутную остановку. Автобус уже въезжал на автостанцию с большим залом ожидания, магазином, баром и даже рестораном. И везде светились фирменные вывески «Альса» автобусной компании, на транспорте которой мы путешествовали.
Полтавчанин первым оказался у дверей, ожидая их открытия. Стала приподниматься и девушка. Пытаясь не упустить появившуюся возможность продолжить наш разговор, я молниеносно оказался в проходе раньше ее, а видя, что она встала сзади, спросил:
— Вы курите? Могу угостить хорошей сигаретой «Пьер Карден» с ментолом. В Испании они большая редкость.
— Спасибо, не курю! — она произнесла это, почти не разжимая губ и глядя на меня так, как будто я был призрак.
Тем временем я первым вышел из автобуса и подал руку спускающейся за мной девушке. Она совершенно проигнорировала мой жест и с гордым видом прошла мимо. Я услышал смешок и увидел в трех метрах председателя, который с веселой улыбкой попыхивал сигаретой. Заметив, что я явно падаю духом, он меня поддержал:
— Чего стоишь? Догоняй!
И я, взбодренный, бросился вслед за красавицей. Обогнал ее и услужливо открыл одну из створок входной двери. И тут она снова сделала вид, что не замечает услуг, мной предлагаемых.
Сама открыла другую половинку и направилась к стойке бара. Но я и здесь ее обогнал, а лишь только она подошла и хотела что-то сказать, громко спросил:
— Что будем пить? Чай, кофе, кофе с молоком?
— Кофе с молоком! — она сказала это, глядя исключительно на бармена, но тот из-за моей предыдущей фразы решил, что мы вместе, и вопросительно посмотрел на меня. А я не растерялся:
— Два кофе с молоком и два круассана!
Она сдвинула брови и металлическим голосом произнесла, продолжая глядеть только на бармена:
— Я хочу только кофе!
— Да, конечно! — я умоляюще выставил ладони вперед. — Я сам съем обе булочки.
Официант сразу же обернулся к аппарату делать кофе и не видел того испепеляющего взгляда, которым одарила и его, и меня моя попутчица. Видно было, с каким трудом она сдержала себя от готовых сорваться с ее уст, возможно даже, ругательств. Она сердито взобралась на высокий стул, а я бесцеремонно уселся рядом.
И хотел было что-нибудь сказать, как вовремя замер на полуслове, рассмотрев, что она набрала в грудь побольше воздуха и, возможно, собирается визжать. Хоть я и не боялся подобного, но всегда считал: если можно этого избежать, то лучше не провоцировать. Мы так и замерли оба: девушка — ожидая моего первого слова, а я — сжав намертво губы, но готовый в любой момент закрыть руками свои уши. Бармен поставил на стойку перед нами кофе и круассаны и удивленно переводил взгляд с меня на нее и обратно. Я боялся даже поблагодарить и поэтому тихонечко взял свою чашку, круассан и стал пить горячую жидкость и откусывать булку большими кусками. Девушка медленно поднесла свой кофе к губам и замерла, оценивающе рассматривая мои белые отутюженные шорты. У меня внутри все сжалось от нехорошего предположения: «А ведь может и плеснуть! Кажется, я и в самом деле перегнул палку со своим знакомством!»
Но ее трепетные ноздри уловили приятный аромат — и ей перехотелось делать новый заказ, она стала пить. Я чуть не подавился от облегчения и закашлялся, прочищая гортань от попавшей крошки. Она посмотрела мне в глаза безжалостно и немилосердно и изрекла:
— Наказание всегда неминуемо! — потом скривилась и поставила полупустую чашку на блюдце. — Я даже не получаю удовольствия от выпитого кофе! — соскочив со стула, с независимым видом достала из кармана брюк банкноту в пять евро и небрежно бросила на стойку: — Сдачи не надо! — и пошла в сторону туалетов.
Я с таким вожделением смотрел на ее вихляющую попку, что даже вздрогнул от обращенного ко мне вопроса:
— Поссорились?
Бармен был очень заинтересован увиденной им сценой и пытался отгадать ее подоплеку. Я решил подыграть. Пусть думает, что он отличный психолог и всегда прекрасно оценивает сложившуюся ситуацию. Тем более что вижу я его в первый и наверняка в последний раз в моей жизни. Мне-то все равно, а ему будет приятно убедиться в своей догадливости.
— Видите ли, — я говорил самым доверительным тоном, на какой был способен. — Жена сейчас находится в некоем состоянии… — я выразительным жестом округлил свой живот. — И ее все раздражает, нервирует. А тут еще и дорога, укачивает вдобавок.
— Да, да, да! — сочувственно закивал бармен головой. — Бедняжка! У меня самого трое детей, и прекрасно знаю, как все бывает. Очень, очень вас понимаю! — если бы я только мог представить, во что мне выльется его чрезмерная понятливость. Он тем временем положил сдачу на блюдце, но я, понимая, что деньги не мои, да еще и сам выпил кофе и поел булок за чужой счет, укорил:
— Я всегда все делаю, как скажет моя жена. Я ее слишком люблю и никогда не ставлю ее действия под сомнения. Спасибо, всего хорошего! — и тоже отправился облегчиться.
— И вам спасибо! До свидания! — раздалось мне вслед со стороны стойки.
Вернувшись в автобус, я обнаружил, что полтавчанин находится на своем прежнем месте у окна и дремлет. Услышав мои движения, приоткрыл один глаз, потом открыл оба. Заговорщически мне подмигнул и снова сделал вид, что засыпает. Я улыбнулся, но и забеспокоился одновременно: вроде бы все пассажиры были на местах, а красотка все еще отсутствовала. Но вот и она появилась, остановилась возле меня и с нескрываемым осуждением уставилась на притворяющегося соседа. Пришлось за него заступиться:
— Устал человек. Все-таки глубокая ночь.
Она ответила мне презрительным молчанием и шумно уселась на свободное место.
И тут в автобус ввалился запыхавшийся бармен, у которого мы пили кофе. Сказав недоумевающему водителю: «Я буквально на две секунды!», осмотрел салон, увидел меня и девушку и, радостно махнув рукой, направился прямо к нам. С собой он имел белую бутылку из-под молока, которую сразу же сунул в руки ничего не понимающей красавицы.
— Здесь чай, настоянный на специальных травах, — стал он ей объяснять заговорщическим шепотом. — Очень успокаивает нервную систему, особенно при беременности. Моя жена всегда брала его с собой в дорогу. Удачного вам пути и… — он взглянул в мою сторону. — Желаю, чтобы ваш муж любил вас всегда так же сильно и преданно, как сейчас. Прощайте!
И тут же выскочил из автобуса, который сразу тронулся в дальнейший путь.
С первых же его фраз я пришел в неописуемый ужас, и мне стало невыносимо жарко от редко испытываемого мною невероятного стыда. Только и мелькнуло в голове: «Сейчас весь этот чай будет на мне!» Ничего не оставалось, как крепко зажмурить глаза и, затаив дыхание, ждать неминуемого.
Но прошло пять, еще десять минут, а ничего не происходило. Только слышался успокаивающий гул мотора уже выехавшего на автомагистраль автобуса, да негромкие разговоры бодрствующих пассажиров.
Я выждал на всякий случай еще какое-то время и, чуть приоткрыв глаза, скосил их в сторону девушки. Она полулежала, сомкнув веки, и было трудно рассмотреть: спит она или притворяется. Весь вид ее был таким умиленно-трогательным, прекрасным и беззащитным, что я почувствовал еще большие угрызения совести, и мне захотелось тут же извиниться за свое, мягко говоря, не совсем корректное поведение. И просто объяснить, что она мне очень и очень нравится и от ее красоты я, совершенно отупев, веду себя, как мальчишка.
Я уже даже собрался было ее окликнуть, но вовремя остановился. А если она действительно спит? Тяжело и громко вздохнув, я принялся снова, на этот раз терпеливо, ждать, пока она откроет свои прекрасные глаза и посмотрит в мою сторону. И ждал я долго. Так долго, что даже не заметил, как уснул. И проснулся только от нового объявления водителя:
— Бургос! Стоянка двадцать пять минут! — автобус как раз подъезжал к автостанции, расположенной возле древней живописной крепости почти в самом центре города. Я вздрогнул, выходя из сна, протер глаза и повернулся к девушке. Та пила чай! Прямо из принесенной барменом бутылки, отхлебывая маленькими глоточками и блаженно полуприкрыв глаза. Заметив мое бодрствование, мило улыбнулась и сказала:
— Доброе утро! Как спалось?
Я даже растерялся от такой доброжелательности:
— Могло бы быть и лучше. И вам… доброе утро! — заметив, что многие пассажиры встают и берут свои вещи с собой, я забеспокоился: — А вы выходите?
— Нет! — последовал охотный ответ. — Еду до самого Сантьяго.
— Как здорово! — не удержался я. Настроение мое моментально улучшилось, остатки сна как рукой сняло, а в голове зароились десятки вопросов, которые я приготовился задать, и сотни смешных анекдотов, могущие ей понравиться за предстоящие еще полтора часа путешествия до конечной остановки. Но девушка меня опередила и первой задала вопрос, совершенно для меня неожиданный:
— А почему вы сразу не сказали, что работаете врачом?
— Я? А-а… — я не знал, что ответить. — А… с чего вы так решили?
— Ну, ведь только врач может сразу заметить токсикоз, преследующий женщину в первые месяцы беременности. — Она говорила доверительно и просто, будто и в самом деле находилась на приеме у врача. — Мама моего мужа предупреждала о возможности усиления неприятных ощущений во время пути и тоже советовала взять нечто подобное. — Она потрясла уже наполовину пустой бутылкой. — Зря я не послушалась.
— Да… конечно, — промямлил я с кислым выражением на лице, которое не сумел бы скрыть, даже если бы очень захотел. Настроение, да и все самочувствие в момент упали и стали ниже, пожалуй, самой рекордной черты в моей жизни. Я так огорчился, что даже не сразу понял смысл заданного мне вопроса:
— Угостите сигареткой? Да и прогуляться стоит, у меня все тело ломит от этого твердого сиденья. — Она уже стояла в проходе, и мимо нее быстро прошмыгнул заспанный полтавчанин. К тому же слева меня тронула за локоть забытая мною, но еще живая старушенция, прося пропустить и ее прогуляться.
— Конечно, угощу… — согласился я вялым голосом и отправился вслед за девушкой по проходу. А та, дойдя до водителя, пропустила меня первого к двери. Я сошел по ступенькам и чудом вспомнил, что надо повернуться и подать даме руку. Она оперлась на нее кокетливо и чуть не заигрывая. Желая хоть как-то отомстить ей за мои расстроенные чувства, я подал руку и спускающейся сразу за ней блондинке бабульке. Но это девушку нисколько не задело, она продолжала весело щебетать:
— Как вы думаете, мне не сильно повредит курение? Мой муж категорически настаивает на том, что б я не курила вообще. Но я курю не так уж и много: четыре-пять штук в день. И к тому же стараюсь, что б он не видел. — Она прикурила от зажженной мною зажигалки и сделала небольшую затяжку. — О! Действительно очень приятный дымок и не крепкие к тому же эти ваши сигареты.
— Да! Как раз для беременных, — согласился я скорбным тоном.
— Это у меня первая беременность. — Продолжала девушка, взяв у меня пачку и разглядывая надписи. Потом спросила самым доброжелательным тоном: — А у вас есть дети?
— Откуда же они у меня возьмутся? — попытался сострить я. — Если все никак не удается познакомиться с незамужней девушкой.
— Но ведь вы еще такой молодой, у вас все впереди! — утешила она меня и вдруг показала рукой в сторону магазина внутри автовокзала: — Ой! Какие кофточки в витрине! Пойду гляну на цены. Не хотите ли со мной пойти посмотреть?
— Э-э… Мне… — замялся я, представляя себе, как глупо буду выглядеть возле нее, рассматривающей какие-то тряпочки. — Мне надо туда! — и показал в сторону туалетов.
— А! Ну, тогда до скорого! — беззаботно сказала красавица и упорхнула к намеченной цели. Я отбросил опротивевшую почему-то сигарету и уныло побрел в другую сторону. Мне совсем туда не хотелось, но что делать? Зашел на минутку, а потом отправился к бару, заказал чай с ромашкой и загрустил. «Какая классная девчонка! И уже замужем! Ну, естественно, таких разбирают моментально! А таким лопухам, как я, достаются остатки в виде энергичных толстушек или престарелых блондинок. И почему мне так не везет? Скорей всего, до конца дней своих так и останусь холостяком! Хотя… Если посмотреть на все философски… Может, оно и к лучшему? Свобода все-таки намного дороже. К чему мне связывать себя какими-то путами обязательств и обязанностей? Ведь я еще молод, а впереди целая жизнь!»
Теша себя этими оптимистическими размышлениями, я отправился в автобус, так и оставив чай нетронутым. Моя попутчица слева уже устроилась возле окна и бодро попивала кока-колу из баночки.
— Как дела, молодой человек? — встретила она меня вопросом.
Я, хоть и удивился, ответил вежливо-печально:
— Ничего хорошего, — и добавил: — К сожалению.
— А что так? — сочувственно заулыбалась старушка.
— Да вот, — я вздохнул и кивнул головой в сторону пустующих пока еще кресел справа. — И замужем, и беременна…
Моя соседка заулыбалась еще больше и добрым материнским голосом, как бы в раздумье, произнесла:
— Вы ей тоже понравились, я заметила. Но учтите: не всегда можно полностью доверять незнакомым девушкам. Возможно, она просто хочет проверить вашу настойчивость.
Я удивленно на нее воззрился:
— В каком смысле не доверять?
— Ну, — загадочно зашептала бабулька. — Насколько я знаю, красотка не замужем и уж никак не беременна.
Каким милым и душевным показалось в тот же миг лицо моей соседки, обрамленное крашеными, но такими симпатичными локонами. Я все-таки переспросил с некими нотками сомнения:
— У вас точная информация?
— Могу за нее поручиться! — она поощрительно хлопнула меня по коленке и, показав глазами на вход, стала увлеченно перелистывать, видно, только что купленный журнал. А в автобус входили возвращающиеся с прогулки пассажиры. Первым занял свое место полтавчанин, произнеся короткое «Привет». Потом показалась и девушка. Я принял снова как можно более расстроенный и равнодушный вид, но внутри напрягся и тщательнейшим образом следил за каждым ее движением. Она бросила на меня оценивающий взгляд и, видимо, осталась довольна осмотром, так как губы ее тронула едва заметная самодовольная улыбка. Ну, еще бы! Ведь она так ловко отшила незадачливого ухажера и пока еще совершенно не подозревала о моем желании как можно лучше использовать сведения, полученные от новообретенных мною болельщиков. Когда она уселась, я, показывая, что интересуюсь только из обычной вежливости, спросил:
— Ну и как кофточки, подходящие?
— Да не особенно. Издалека они выглядели более симпатичными, — сказано это было тоном, заканчивающим разговор, и она даже хотела отвернуться к окну, но я продолжал:
— Вы, наверное, уже начинаете подбирать гардероб для того времени, когда теперь носимые вами вещи окажутся тесноватыми?
— Ну… вроде как… — видно было, что она не знает, как прервать наш диалог.
— Я тоже всегда советую всем женщинам, у меня консультирующимся, делать подобные приобретения в более ранний период беременности. И не откладывать этот вопрос на потом, когда уже довольно тяжело много двигаться, а тем более метаться по магазинам в поисках подходящей одежды. — Глаза ее округлились от удивления:
— А вы что, действительно врач?
— Но вы же сами догадались! — чистосердечно удивился и я, глядя ей в глаза. А потом снова продолжил деловым тоном профессионала: — На улице Гойи, в Мадриде, есть прекраснейший специализированный магазин. Вы, кстати, там уже побывали?
— Нет, — видно было, что девушка чувствовала себя неловко и даже быстро оглянулась на председателя. Тот с открытым ртом старался расслышать каждое наше слово, и мне почему-то показалась весьма странной подобная заинтересованность.
— А зря! — я поднял вверх указательный палец. — Там огромнейший выбор любой одежды и необходимых аксессуаров. Обязательно рекомендую посетить, ручаюсь — вы не пожалеете, — честно говоря, я ни разу в своей жизни не заходил даже в подобные магазины, но про этот знал по вывеске и витринам, которые видел почти каждый день. — И не помешало бы вам проконсультироваться со своим врачом, у которого вы стоите на учете. Он вам даст самый подробный список предметов, необходимых как в до-, так и в послеродовой период. В каком районе вы живете? И как фамилия вашего врача? Я ведь знаю многих, — похвастался я. — Если почти не всех! — и выжидательно уставился на почему-то еще более засмущавшуюся красотку.
— Я как-то не запомнила… — залепетала она бессвязно. — Какая-то женщина… в очках…
— А какая клиника? — снова переспросил я. Она назвала улицу, и я тут же радостно хлопнул ладонями и стал сочинять напропалую: — Так там же Дороти работает! Такая высокая, огромная женщина в очках, она еще немного шепелявит?! — заметив ее неуверенный кивок, разыграл новый прилив радости: — Точно! Вот так совпадение! Мы у нее с однокурсниками были на практике. До чего ж чудесная женщина! Хоть кричит громко и часто ругается, но внутри душа-человек. Она нам, помню, из дому частенько приносила чего-нибудь вкусненького и часто подкармливала. Ведь знаете, как у студентов: вечно денег не хватает, — и я, не останавливаясь, выдал несколько историй из студенческой жизни, удачно вставив туда пару анекдотов.
Девушка растерянно выслушала мой рассказ и явно не знала, что ответить, зато полтавчанин неожиданно задвигал удивленно бровями и спросил слащаво-ехидным голосом:
— Вы уж извините, ради бога, что я вас к окну не пустил. Хотите сесть на мое место? Уже рассветает, и вам будет здесь удобнее рассматривать проносящиеся пейзажи. А?
— Нет уж, спасибо! — ответила она раздраженно. — Я здесь часто ездила раньше, и мне все здесь знакомо.
— А вы в отпуск? — удалось вовремя вставить мне. — Или по делам: личным, служебным?
— В отпуск… — вырвалось у девушки. Потом вздохнула и добавила: — Хочу побыть на свежем воздухе и поплавать.
— Насчет купаний не сильно-то увлекайтесь! — я снова перешел на профессиональный тон. — А вот свежий воздух вам крайне необходим. Вы заметили, какой у вас на коже лица неприятный оттенок? — видя, что она недоверчиво покрутила головой, но при этом все-таки непроизвольно провела себя ладонью по щеке, попытался успокоить: — Не волнуйтесь, это у всех такое происходит в мадридском смоге. Миллионы машин, фабрик и заводов — все это очень отрицательно сказывается на нежной коже лица беременных женщин. Особенно в первые месяцы. Какой, кстати, у вас уже срок?
Неожиданно красавица, вместо того что бы и дальше продолжать растерянно отвечать на вопросы, перешла к наступательной тактике, возможно, догадываясь, что я ее раскусил.
— Вы, конечно, извините, но мне нисколечко не хочется разговаривать на мои сугубо личные темы с совершенно чужим и незнакомым человеком. К тому же я могла ошибиться, приняв за доктора обыкновенного работника какого-нибудь цирка. У вас есть с собой диплом? И в какой клинике вы работаете?
Я гордо поднял подбородок, показывая, как чужды мне обиды в ответ на беспочвенные обвинения. К счастью, я знал одну клинику подобного профиля и с большим апломбом назвал ее адрес, добавляя при этом:
— У нас самое лучшее и современное оборудование и если бы вы хоть раз решили посетить нас, никогда бы больше не обращались в другое место. А какой отличный у нас медперсонал!
— Представляю себе! — она скептически оглядела меня с ног до головы.
— Высокий профессионализм, — с пафосом продолжал я, не обращая внимания на ее реплику. — И самые новейшие методы лечения и диагностики позволяют нам по праву входить в десятку самых лучших клиник страны. И вы сеньора… э-э… извините, забыл ваше имя… — как я все-таки хотел это узнать. Но она была начеку и не давала сбить себя с толку:
— Мой муж запрещает мне знакомиться с кем попало, и я с ним полностью согласна.
Я печально вздохнул и констатировал с сожалением:
— Наверняка ваш муж очень старый и очень некрасивый.
— С чего это вы взяли? — она недоуменно приподняла брови.
— Потому, как он слишком боится, что вы познакомитесь с молодым, — я распрямил плечи. — Красивым, — я поднял голову и повернул лицо в профиль. — И талантливым мужчиной, а его бросите, — потом выразительно взглянул на ее животик. — Даже несмотря на ваше пикантное положение.
Она хотела ответить мне какой-то колкостью, но ей пришлось в недоумении обернуться на захлебнувшегося от смеха полтавчанина. Он, видно, уже давно сдерживался, но оставаться и дальше серьезным было превыше его сил. Он согнулся, закрыл лицо руками, и со стороны могло показаться, что он всхлипывает. Момент для ответа был девушкой утерян, а я громко высказал новое предположение:
— И он наверняка очень богатый! — Она сердито повернулась ко мне, но я успел спросить: — Как же иначе такая очаровательная и прекраснейшая молодая женщина смогла бы жить с таким старым уродом? — и резюмировал: — Только за деньги! За очень и очень большие деньги!
Тут уже председатель заржал во весь голос. И снова все пассажиры, которые остались в автобусе ехать до Сантьяго, обернулись в нашу сторону. И снова милое личико девушки, которая упорно не хотела со мной знакомиться, от гнева пошло красными пятнами.
А я продолжал делано-сочувственно покачивать головой, всем своим видом показывая, как мне жалко, что такая красивая и молодая вынуждена жить с кем попало, лишь бы обеспечить себе безбедное существование. В душе я одновременно и жалел эту обворожительную и манящую к себе девушку, и немного злорадствовал. Пусть, мол, знает, как отвергать попытки такого мужчины, как я, познакомиться и приятно провести время в дороге, болтая непринужденно о всякой всячине. Завралась насчет своего замужества и беременности, естественно, тоже, пусть теперь выкручивается. Жаль только, времени осталось маловато. Боюсь, не успею перевести нашу острую перепалку в более спокойное русло и на темы, меня больше интересующие.
Ибо автобус уже въехал на улицы Сантьяго. Промчался по новопостроенному району, потом мимо нескольких величественных соборов и нырнул в огромное, крытое здание автовокзала. Все пассажиры зашевелились, готовясь к выходу. Только красавица сидела не в настроении, с умильно надутыми губками и кидала в мою сторону взгляды, от которых мне становилось то холодно, то жарко. Она порывалась каждый раз что-то сказать, но каждый раз раздумывала и резко отворачивала голову.
А я про себя решил: во что бы то ни стало обязательно помочь ей с багажом. Это наверняка будет моя последняя и единственная возможность получить от нее хотя бы один благодарный взгляд. Ну и, если очень повезет, может, узнаю все-таки ее имя. На большее, естественно, после наших «душевных» разговоров рассчитывать было глупо. Даже при моей буйной фантазии.
Поэтому я одним из первых выскочил из автобуса, достал свою сумку, а рюкзачок удобно пристроил за спину. А вот появилась и сама красавица. Увидев меня, скривила свои прекрасные губки и стала высматривать багаж среди нескольких оставшихся сумок. Ее рука потянулась за одной из них, большой, с поперечными красными полосками. Я тут же ринулся на помощь и успел взять ее вещи раньше нее.
— Разрешите вам помочь? — и, доставая неожиданно очень тяжелую сумку, задел затылком за верхний край багажного отделения и даже присел от полученного удара.
— Ой-е-ей! Как больно! — запричитал я жалобно, одновременно другой рукой потирая ушибленное место.
— Не стоило так беспокоиться! — безжалостно констатировала девушка. — Я не просила вас о помощи!
— Если бы я был вашим мужем, — стал я возражать, — я бы всегда одобрил поведение настоящего джентльмена, желающего вам помочь. Тем более, вам категорически нельзя носить подобные тяжести.
Полтавчанин-председатель, который уже взял свои две сумки, радостно загигикал и направился к лестнице, ведущей на выход. Красавица зло и обиженно посмотрела ему вслед, а потом повернулась ко мне:
— Сумка вообще-то тяжелая, сомневаюсь, что вы ее донесете. Но! Если уж вам так хочется — несите! — и гордо развернувшись, величественно пошла к выходу. Я подхватил и свою кладь, которая тоже весила немало, и устремился за ней. Мы поднялись по лестнице на верхний уровень, пересекли зал ожидания и холл и вышли на площадь, сплошь уставленную припаркованными автомобилями. Девушка уверенным и быстрым шагом направилась к самому дальнему концу стоянки. А я, несмотря на утреннюю свежесть, от заданного ею темпа, мягко говоря, совсем разгорячился и к тому же все никак не мог ее догнать и перекинуться хоть одним словечком.
Багажник белого «Рено» был поднят высоко вверх, и туда укладывал свои вещи наш веселый попутчик. Девушка подошла прямо к нему и спросила сухим официальным тоном:
— Не могли бы вы меня подвезти? — при этом она глядела куда-то далеко в сторону.
— Для меня это не составит особого труда, — церемонно ответил полтавчанин, беря из моей руки ее тяжеленную сумку. При этом он мне хитро подмигнул и сказал, улыбаясь: — Но хочу заметить, мы уже не в автобусе.
— Где ты вел себя совершенно безобразно! — сердито ответила девушка и, усевшись на переднее пассажирское сиденье, громко захлопнула за собой дверцу автомобиля.
Я ахнул про себя, приходя в неописуемый ужас: «Неужели это и есть ее муж?!» Видя мое растерянное и ошарашенное лицо, мой попутчик по автобусному путешествию радостно заулыбался и, хлопнув меня по плечу, протянул руку для знакомства:
— Меня зовут Фернандо! И если меня не обманывает моя жена, то я отец этой красавицы, — при этом он большим пальцем левой руки показал себе за спину, на девушку, сидящую в машине.
У меня сразу же отлегло от сердца, и я попытался возобновить свое спертое дыхание:
— У вас самая прекрасная и очаровательная дочь в мире!
— Полностью с вами согласен… э… вы забыли представиться!
— Извините… Меня зовут Андре! — я пожал протянутую руку.
— Рад познакомиться! Вы нам очень понравились, — заверил он меня.
— А почему ж вы так в автобусе?.. — недоуменно спросил я, доставая сигареты и угощая Фернандо.
— Уговор такой был, — ответил тот, закрывая багажник и прикуривая от моей зажигалки. — Моя доча считает, что я вечно веду себя очень шумно и непосредственно и что ее якобы это компрометирует и выставляет в неверном свете.
— Ну что вы! — заверил я его от всей души. — Веселые люди — это самые лучшие люди в мире!
— Так и я ей все время это твержу! — обрадовался он, а потом спросил: — А вы, Андре, сюда в отпуск или как?
— Да я не в Сантьяго. Через час у меня автобус в Ною, а оттуда уже буду добираться в Портосин. Там меня товарищи ждут. Будем жить на кемпинге.
Глаза моего собеседника от удивления полезли на лоб:
— Ну, надо же! Какое совпадение! И мы едем в Портосин! Я ведь оттуда родом, и у меня там старый дом.
— Ой, как здорово, — восхитился я. — Жить возле самого моря!
— Так давайте подъедете с нами! — неожиданно предложил Фернандо. — И про поселок расскажу, и в дороге веселей будет!
Сердце мое радостно забилось от появившейся возможности, почти невероятной, продолжить знакомство с его дочерью-красоткой. Но я ведь не забыл о ее ко мне отношении. Поэтому в сомнении показал глазами в салон авто, а потом выразительно схватил себя пальцами за горло. Он проследил за моим взглядом в сторону дочери, своим удивленным лицом как бы спрашивая: «Она-то?», а вслух сказал:
— Да она добрейший человек! — и убедительно добавил: — Даю гарантию, что у вас есть шанс доехать с нами в Портосин без смертельных повреждений.
— Если есть хоть малейший шанс… — я чуть задумался в нерешительности. — То я согласен рискнуть.
— Ну, вот и прекрасно! — Фернандо открыл багажник, и мы ловко впихнули туда мою сумку. Рюкзак бросили через спинку на заднее сиденье, куда через секунду уселся и я. Девушка повернулась и открыла глаза с демонстративным возмущением.
— Карлота! (Наконец-то я узнал, как ее зовут). Ты уже познакомилась с молодым человеком? — спросил ее отец, шумно усаживаясь на водительское место и вставляя ключ зажигания. — Он милостиво согласился нас проводить до дому и помочь с выгрузкой багажа.
— Это он-то молодой?! — фыркнула его дочь. — Папа! Да ведь он старше тебя!
Мы с ним оба радостно переглянулись и одновременно засмеялись. Потом Фернандо с гордостью сказал:
— Доча вся в меня! Никогда не ошибается в хорошем человеке!
Я хотел добавить: «И может ударить, не прикасаясь!» — но вовремя сдержался. И так уже много наговорил колкостей.
— А я что хочу предложить, Андре! — продолжал он, заведя машину и выезжая со стоянки. — Раз мы с вами одного возраста, то давайте перейдем на «ты». А? Так будет проще между старыми друзяками.
— С каких это пор вы стали старыми друзяками? — вставила вопрос его дочь.
— Да с самого детства! — уверенно ответил он. — Помнишь, Андре, как ты меня защищал от старших мальчишек, твоих ровесников?
— А, помню, помню, — поддакнул я, делая вид, что копаюсь в своей памяти. — Меня за это всегда били, зато маленький Фернандик успевал всегда убежать и спрятаться. И за это отдавал мне все свои конфеты.
Теперь мы уже засмеялись все втроем. Сквозь смех Фернандо проговорил: «С тех пор ты не любишь сладостей!» — и я в тон ему ответил: «А ты до сих пор по ним страдаешь!»
— Не страдает, а просто умирает без них, — захлебываясь от смеха, вставила Карлота, чем вызвала еще больший взрыв хохота.
Какой это был чудесный час! Карлоту было не узнать. Она веселилась от всей души, потешаясь над нашими шутками и розыгрышами, и даже сама часто вставляла очень уместные и веселые реплики и небольшие рассказы. Пока мы доехали до Портосина, я узнал о моих попутчиках в тысячу раз больше, чем за целую ночь поездки в автобусе.
Оказывается, они уже пару недель жили в своем старом доме возле моря, а в последние три дня ездили в Мадрид. У Фернандо там было важное дело, а его дочь решила набрать массу нужных вещей, ведь они собирались пробыть в Портосине еще почти месяц. А так как с машиной им возиться надоело, они посетили Мадрид в автобусе и так же вернулись обратно в Сантьяго.
Карлоту заинтересовало, откуда я узнал о ее мнимом замужестве, и я намекнул, что, мол, мне об этом рассказал один очень милый и добрый человек. На секунду задумавшись, она воскликнула:
— Ваша соседка! — и в сердцах, не зло, добавила: — Старая ведьма!
— Ну, зачем же так? — нравоучительно вмешался ее отец.
— А она что, тоже ваша родственница? — зная об осведомленности бабульки, я бы совершенно не удивился при положительном ответе.
— Да нет! — засмеялся Фернандо. — Просто на автовокзале, в Мадриде, она находилась рядом в тот момент, когда мы договаривались с Карлотой не мешать друг другу и вести себя как посторонние люди. И она прекрасно слышала каждое наше слово. А мы как раз говорили…
— Папа! — с укором перебила его дочь. — Я думаю, ты не собираешься рассказывать в деталях весь наш разговор?
— Да, да. Конечно! Хотя какие могут быть секреты между друзьями детства, — и мы оба согласно закивали головами. — Но, если в двух словах, — продолжал он. — То вполне можно было понять, что моя дочь не замужем, — и добавил: — Как ни странно…
— А в чем же, осмелюсь спросить, причина подобной странности? — я спросил это как можно более вежливым тоном, приготовив в уме ехидный и колкий ответ. Но Карлота меня переплюнула:
— Выйдешь тут замуж, — она печально вздохнула, сдерживая улыбку. — Когда кругом одни клоуны и врачи-самозванцы, — мы все от души посмеялись, и она задала прямой вопрос: — Вы ведь, признайтесь, совершенно далеки от медицины?
— Ну не совсем! — я прокашлялся, придавая своему голосу больше солидности. Конечно, я не собирался ничего рассказывать о своей работе — шеф всегда запрещал нам это категорически. Поэтому, хоть мне и хотелось похвастаться перед девушкой, на ходу сочинил несложную полуправдивую версию, из которой всегда можно было бы выкрутиться. Если встанет необходимость. — Буквально пару дней назад мы перевозили одну стоматологическую клинику в другое помещение, и мне пришлось быть в самом непосредственном контакте с новейшим медицинским оборудованием.
— Так вы работаете на перевозках? — в ее голосе было слышно разочарование.
— Поэтому я такой сильный, — при этом я похлопал себя по тугому бицепсу. — Такой ловкий и такой…
— Наглый и приставучий? — засмеялась Карлота.
— … Общительный! — закончил я свою фразу.
— А чем занимаешься в свободное время? — спросил Фернандо, внимательно следя за дорогой. Мы уже въехали в Ною, которая прямо-таки кишела пешеходами и туристами.
— Пишу песни, — ответил я просто. Хоть это было и не единственное мое хобби.
— Частушки, что ли? — Карлота удивленно повернулась ко мне всем корпусом.
— Если бы я писал частушки, — обиделся я. — То так бы и сказал: частушки. А так я пишу принципиально другое.
— И что, о вас уже идет большая слава? — продолжала она ехидно допытываться.
— Пока мне достаточно хороших отзывов моих друзей и их желания слушать меня в любое время дня и ночи.
Карлота внимательно меня всего осмотрела и спросила:
— А где же ваша губная гармошка? В рюкзаке? Или вы поете без аккомпанемента? — и первая засмеялась. Ей стал вторить ее отец, и мне ничего не оставалось делать, как присоединиться. А про себя с восхищением подумал: «Да! Если она войдет в раж и начнет кого-нибудь подкалывать, то тому несдобровать. Хотя я, в принципе, согласен и на это, лишь бы больше побыть с ней! Лишь бы она хихикала!» Конечно, шутки по поводу моего творчества были мне неприятны, но с другой стороны, это был лишний повод доказать ей свою значимость и незаурядность. И, когда мы чуть успокоились, я ответил:
— Увы! Как это для вас ни прискорбно, нет у меня гармошки. Мои музыкальные инструменты: пианино и гитара. Как только представится возможность, я вам обязательно продемонстрирую свои способности. Кстати, мои друзья имеют гитару, специально ими купленную по случаю моего приезда. Поэтому я и не брал свою.
— Ну, надо же… — начала было девушка, но в этот момент ее отец так резко затормозил, что машина остановилась как вкопанная. Причиной тому послужил неожиданно выехавший из узкой улочки шикарный «Ровер», который нагло пытался проскочить, не уступив нам дорогу. В результате раздался звук небольшого удара от соприкосновения бамперов. Водитель «Ровера» остановился и выскочил из машины, угрожающе выкрикивая что-то в нашу сторону. Он был здоровый и лысый, но какой-то неопрятный и противный, всем своим видом смахивающий на спившегося самурая.
— Ты только взгляни, он еще и возмущается! — удивился Фернандо и тоже стал выходить из машины, сердито приговаривая: — Ну, ну! Сейчас, сейчас!
Я быстренько выскочил с другой стороны и бросился между сходящимися водителями. При этом я выставил подбородок вперед, сдвинул брови и зарычал на «самурая» низким голосом:
— Куда прешь, козел?!
Тот сразу остановился, а потом, осознав наше преимущество, попятился. С ненавистью посмотрев на нас исподлобья, юркнул в свою машину, пробурчав с угрозой:
— Ладно, еще встретимся! — и, газанув, помчался по дороге вперед. Мы, улыбаясь, вернулись в машину — наше настроение совершенно не было испорчено происшедшим мелким инцидентом.
— Как! — Карлота в ужасе всплеснула руками. — Неужели вас не побили? Очень странно! Вас же бьют с самого детства! Андре за то, что заступается, тебя, папа, за то, что плохо прячешься. Видимо, вам сегодня крупно повезло.
— Это еще неизвестно, кому повезло! — задиристо ответил ее отец, трогая авто в дорогу. — Если бы Андре его не спугнул, он бы у меня попрыгал!
— Да ладно, не кипятись! — хоть мне было немного неудобно называть Фернандо на «ты» из-за нашей внушительной разницы в возрасте, но он был таким милым, общительным и веселым, что это было даже интересно. — Ты бы его еще ненароком зашиб, и кому б тогда фармацевты сбывали свои лекарства?
— Точно, Андре! Правда! — он согласно и радостно кивал головой. Тем временем мы проехали несколько извилистых поворотов среди холмов, густо поросших самыми разнообразными деревьями, и справа мелькнул огромный щит с названием кемпинга и всеми видами услуг, ему сопутствующих. — Это здесь ты собираешься жить? Других рядом вроде бы нет.
— Да я даже и не знаю, — ответил я, оглядываясь по сторонам. — Ребята ждут моего звонка часа через три, не меньше. Они работают до обеда, и я думаю, что мне их там будет найти гораздо легче. Немного подожду, а потом они покажут, где и как я буду размещаться.
— А что здесь делают ваши друзья? — с подтекстом спросила Карлота. — Подрабатывают акушерами-любителями?
— Очень смешно! — согласился я, смеясь вместе с ее папой. И ответил полу правдой: — Мои товарищи — специалисты по электронике и устанавливают системы сигнализации и обеспечения безопасности.
— Вот это солидная профессия! — в ее тоне слышалось одобрение. — А какие они: молодые, красивые? — и кивнула головой в мою и отца стороны: — Или как вы оба — пожилые?
Я закашлялся от возмущения, а Фернандо даже обиделся:
— Как тебе не стыдно, доча?! Ты ведь всегда говорила, что я самый молодой и красивый!
— Да! — вздохнула она. — Но это было раньше. Когда я еще не знала всех твоих друзей детства. Теперь, видя постаревшее лицо одного из них, все в морщинах и покрытое налетом наступившей старости, я прихожу к совершенно иному мнению.
Фернандо сочувственно на меня оглянулся:
— Да, Андре! Что-то ты сдал в последние годы. Из-за тебя и меня уже в старики записывают.
— Что поделаешь! — скорбно пожаловался я. — Видать, виной тому моя затянувшаяся холостяцкая жизнь. Если бы женился, намного бы помолодел и душой, и телом.
— Не женись, дружище! — захохотал он. — Наоборот, еще быстрей состаришься!
— Нет, нет! — возражал я категорически. — Если жена отвечает лучшим требованиям: добрая, красивая, очаровательная… — я выразительно глянул прямо в глаза оглянувшейся на меня Карлоты.
— Еще чего! — возмущенно фыркнула она. Потом радостно заулыбалась. — С большим удовольствием хочу вас огорчить и проинформировать: у меня есть жених. Красавец, силач, умница и к тому же вице-директор одной очень солидной фирмы.
По скривившемуся лицу ее отца я понял две вещи: жених и в самом деле существует (в отличие от выдуманного ею раньше мужа) и что он очень не нравится Фернандо. Ну, по крайней мере, он от него не в восторге. Я, конечно, внутренне расстроился, но что оставалось делать? Только сказать:
— Не всегда портфель и внешние показатели являются гарантами семейного благополучия, — по прояснившемуся лицу ее отца я понял, что попал в точку.
Мы въехали в этот момент во двор усадьбы, почти со всех сторон окруженный садовыми деревьями. Широкая дорожка, выложенная гранитной плиткой, уходила в глубь сада, и там просматривались стены дома, облицованные таким же серым гранитом, но самой разнообразной и произвольной формы.
— Ну, вот мы и дома! — сказал, выходя из машины, Фернандо и удовлетворенно потирая руки. — Сколько бы ни был в Мадриде, три дня или полгода, а все равно скучаю по родной обители и, когда сюда возвращаюсь, чувствую себя как мальчишка, так мне хорошо и здорово! — и обращаясь уже ко мне: — Как тебе здесь, нравится?
— Да уж! Мне кажется, что это то место, куда стоит возвращаться в любом случае! — подтвердил я.
— Подожди! Сейчас увидишь дом и вид с другой стороны, на море, — пообещал он с гордостью.
— Папа! «Молодой человек», — капризным голосом вступила в разговор Карлота, — обязывался помочь только с выгрузкой багажа, а не проводить инспекцию всей усадьбы!
— Малышка! — ласково укорил ее отец. — Человек надрывается, таская твой багаж, и неужели за это мы не дадим ему полюбоваться прекрасным пейзажем? Ведь это мизерная благодарность!
— Да? А потом ты его пригласишь на стаканчик своего лучшего вина, а потом заставишь сравнить с худшим…
— Прекрасная идея! — радостно перебил отец попытки своей дочери сплавить меня отсюда побыстрее. — Спасибо, что подсказала! И как это я сам раньше не догадался?
— Ты-то, и не догадался? — с сарказмом возмутилась Карлота. — Расскажи кому-нибудь, кто тебя не знает. — И повернувшись, пошла по дорожке к дому, явно чувствуя на своей фигурке мой взгляд и от этого двигаясь как-то немного наигранно и неестественно.
— Ну, раз я такой догадливый, то знаю, куда ты идешь! — крикнул ей вслед отец. — Ты идешь на кухню приготовить что-нибудь горяченького нам на завтрак. Правда? — дочка не ответила, продолжая идти, и только возмущенно дернула плечом. — Ну, вот и молодец! — продолжил он и, видя мой затуманенный взгляд, направленный на дорожку вслед удаляющейся девушке, хлопнул меня по плечу и строго добавил: — А мы действительно займемся багажом.
— Да, да! Конечно! — смутился я и принялся помогать ему доставать их сумки из багажника. Мою он оставил в машине, настояв на том, что потом обязательно подвезет меня к кемпингу. Мы взяли сумки и пошли к дому. Тот был не такой уж огромный, как показалось из глубины сада, но фундаментальный, прочный и очень удобно построенный.
Зато вид, открывшийся со двора, выходящего на море, был поистине великолепен. Территория усадьбы, сходя вниз еще несколькими уступами, оканчивалась высоким забором и выделяющейся в нем калиткой. За ним проходила натоптанная тропа для отдыхающих и гуляющих туристов. Потом, по огромным ступенькам из скал, сглаженных ветрами и волнами, можно было спуститься на очаровательный полукруглый пляж, белеющий морским песком среди камней, покрытых водорослями и ракушками. Как раз был отлив, и на скалах, окружающих пляж, были видны мокрые полосы отступившей воды. Воды соленой и принадлежащей только морю. А море плавно колыхалось, покрытое небольшими волнами, и раскидывалось огромным заливом. Справа он терялся меж береговых холмов, уходя к Ное, а слева вырывался в открытый океан. Прямо были видны противоположные берега залива, в межгорьях которых белели постройки небольших городков. На переднем плане находился остров внушительных размеров, покрытый редкими соснами, но с шикарным домом-замком, расположенным на самой его возвышенной части. Общую картину пейзажа дополняли: справа — шелестящий под ветром лес молодых и стройных эвкалиптов, перемежающихся с сосной; а слева — другим садом с белеющим в его середине небольшим домиком под красной черепицей.
Фернандо, ревниво наблюдающий за моей реакцией на увиденное, спросил:
— Ну, как тебе вид на море?
— В таких местах люди становятся поэтами! — я говорил искренне и с восхищением. И ответ мой понравился хозяину усадьбы.
— Ну, еще бы! Да ты ведь пишешь песни? Вот тебе и место для творческого вдохновения. Придумай что-нибудь популярное, и я всегда буду хвастаться тем, что на этом месте была сочинена новая, а потом ставшая всем известной песня. Что-нибудь эдакое?.. А?! — он пошевелил пальцами рук, а потом развел их широко в стороны.
— Даже не знаю… — я продолжал завороженно любоваться морем и всем его окружающим. — Здесь неуместна фривольная песенка, здесь надо замахиваться на более солидное произведение… — я в сомнении защелкал пальцами. — Например… танго! И название должно быть ярким и вместительным… Ну, допустим… — я глубоко, полной грудью вдохнул свежий, опьяняющий аромат моря, ощущая при этом запах эвкалипта, сосны, морских водорослей и отчетливо слыша резкие крики чаек, летающих прямо над пляжем. — Допустим… Морское танго!
— Здорово! — похвалил Фернандо. — Я считаю, что отличное название — это уже как минимум полдела. А ты его уже придумал. Осталось совсем немного, и вижу — тебе это по плечу!
— Да что вы! — засмущался я. — А музыка? А слова? Вот это то и есть самое трудное. На это может уйти иногда непредвиденное количество времени.
— А может и не уйти! — возразил он. — Ведь бывает, что хиты сочиняют за двадцать-тридцать минут?
— Бывает, конечно! Но… — я широко улыбнулся, как бы извиняясь за свое неумение так быстро сочинять хиты. — Если бы я мог, то вы бы меня видели только по телевизору, на больших концертах.
— Но ведь когда-то надо начинать? Все ж великие писали первый хит не в колыбели? И кстати! Мы ведь договорились на «ты»! Или ты уже начинаешь зазнаваться?
— Да нет, что… ты! — засмеялся я. — Вот когда напишу танго, оно станет известным, то тогда… может быть… А пока… — я протянул руку ладонью кверху. — Я простой и открытый. Особенно для друзей детства. — Фернандо хлопнул своей пятерней по моей руке и пригрозил:
— Ну, смотри! А то устроим тебе темную!
— Это с кем же? С ней, что ли? — я кивнул на показавшуюся на террасе Карлоту.
— Найдем, с кем! — он воровато оглянулся. — Здесь вокруг полно других «друзей детства», накостыляем, будь здоров! И без женщин желающих много.
— На что идет набор желающих? — поинтересовалась Карлота, услышав последнюю фразу из нашего разговора.
— Меня бить собираются, — ответил я как можно жалобнее, всем своим видом выпрашивая чью-нибудь защиту.
— Да, дело нужное! Я бы даже сказала — необходимое! — соглашательским тоном вынесла приговор Карлота. — Единственное, что меня возмущает, так это: почему «без женщин»? Почему ущемляются их права? Где справедливость? Я буду жаловаться! На ближайшем семейном совете (когда приедет мама) я вынесу этот вопрос на рассмотрение. Какие все-таки мужчины коварные типы: как что-нибудь плохое, так женщинам можно; а как что-то хорошее и полезное для общества, так «без женщин»!
Мы слушали ее оба и улыбались: я — с глуповатым восхищением, а ее отец — с умильной гордостью. Она оглядела нас надменным взором и добавила, уходя в дом:
— Я открыла несколько разных банок консервов, и их содержимое уже греется в микронде, будет готово минут через пять. А вы поставьте на стол тарелки, вилки и хлеб, — и скрылась в густой тени внутреннего коридора. Но я успел крикнуть ей вслед:
— Ради пользы обществу — я согласен! Когда состоится показательное избиение?
— Бедненький! — донеслось из глубины дома. — Под старость лет он так к этому привык, что даже стало нравиться!
Мы с ее отцом переглянулись и одобрительно засмеялись.
— Она у меня такая! Себя в обиду не даст!
— Да кто ее обидеть-то собирается? — возразил я.
— Это тебе просто повезло, — доверительно начал Фернандо. — Ну, там, в автобусе. У нее с детства была вредная привычка грызть ногти, и я всегда с этим боролся. И почти отучил! Даже не помню, когда она в последний раз это делала. А там забылась, и ты ее ловко подколол. Молодец! Это ее и вывело немного из себя. А так она попикироваться мастак, любит поспорить и разыграть любого. Один момент! — он быстро вошел в дом и через минуту вышел с тремя стаканами, тарелками, вилками, хлебом и огромной бутылью вина. Все это выложив на стол, расположенный с краю двора, под навесом, продолжил: — От нее почти все ее друзья в шоке, не выдерживают долго ее шуток и насмехательств, вернее, не понимают всего ее юмора и веселости и быстро обижаются.
— Так им и надо! — высказал я свое мнение. — Не понимают шуток — им же хуже. А как ее жених? Или она его щадит?
— Даже сам не пойму, — признался Фернандо. — Она над ним издевается, как только хочет, а он в ответ только молчит и улыбается. Может, этим он ей и нравится?
— А может, он просто дебил? — высказал я свое предположение.
— Не могу судить с уверенностью: видел всего пару раз. Да шут с ним! Давай присаживайся! Такого вина, как у меня, ты наверняка еще не пробовал! — сам сел первым, лицом к морю и принялся откупоривать бутылку с вином.
Я же, в ожидании Карлоты, сел лицом к дому, не желая лишний раз пропустить ее выход. И когда она появилась с высоким блюдом чего-то парующего в руках, у меня внутри все как-то приятно сжалось и замерло, ладони мои вспотели, а дыхание почему-то сперло. За это время она успела переодеться и выглядела прямо-таки потрясно. На ней был короткий розовый сарафан, смело открывающий ее литые стройные ножки. Плечи тоже были открыты: на них были только две узенькие полосочки ткани. Волосы она собрала пучком в большой, пышный хвост, глаза были широко открыты и смотрели вызывающе-весело.
— За целую ночь я сама зверски проголодалась. Ведь почти ничего не ела, — она поставила миску на стол. — Ну, если не считать какого-то чая из каких-то трав.
В горле у меня почему-то было сухо, и, не говоря ни слова, я просто отодвинулся вправо, жестом показывая на освободившееся возле меня место. Но Карлота этого не заметила или, может, сделала вид, что не заметила, и уселась напротив, потеснив своего отца и заставив подвинуться.
— Завтрак я приготовила, а обед, папа, ты делаешь!
— Приготовила?! — Фернандо с подозрением присматривался к содержимому блюда. Крупные куски мяса и чориса были смешаны там с картошкой, фасолью и еще несколькими составляющими, и все это плавало в густом томатном соусе. Он принюхался:
— Правда, пахнет все неплохо и, думаю, с вином пойдет за милую душу. Но! В обед я тоже сделаю что-нибудь подобное, попроще.
— Что хочешь! — согласилась его дочь, раскладывая половником пищу нам на тарелки. — Главное — чтобы было вкусно и побольше салата.
— Еще бы! — Фернандо ловко наполнил стаканы. — Салат я тоже люблю, — неожиданно он, глянув мне за спину, сдвинул брови, спрятал улыбку и проворчал, как бы про себя, но довольно громко: — О! Сунет, старый чертяка!
— Тоже мне, молодой нашелся! — раздалось справа, сзади меня. Я оглянулся и увидел высокого стройного мужчину, уже в летах, но крепкого, загорелого и с черной курчавой бородкой. В его прищуренных глазах было столько лукавства и веселости, что он мне сразу понравился и вызвал к себе симпатию. Мужчина подошел к забору со стороны своего сада, как раз возле стола и, уперев руки в бока, поздоровался:
— Доброе утро!
— Доброе утро, дядя Игнасио! — радостно отозвалась Карлота, перекрыв наши приветствия своим громким мелодичным голосом.
— Что ж ты, красавица, жениха привезла, а со мной не знакомишь? — он пристально оглядывал меня с ног до головы. — Хорош парень, внешне, по крайней мере!
— Да нет, дядя Игнасио! — почему-то смутилась девушка. — Это просто попутчик, мы в автобусе с ним ехали.
— А-а! — разочарованно протянул сосед. — А по какому поводу тогда пир с самого утра?
— Да ты все равно не поймешь! — проворчал Фернандо.
— Будь добр, сжалься! Объясни — может, и пойму! — заискивающим голосом запричитал Игнасио. — Может, и я когда-нибудь стану таким же «умным», как ты? — и добавил вполголоса, в сторону: — Не дай, господи, такого счастья!
Не обращая внимания на последние слова своего соседа, Фернандо, вздохнув, начал:
— Видишь ли, мой друг Андре, — он показал в мою сторону. Его сосед протянул мне руку через забор, и я, привстав, обменялся с ним рукопожатием, ответив на его короткое: «Игнасио!», словами: «Очень приятно, Андре!» — Начинающий, но уже подающий надежды автор песен. К тому же сам их и исполняет. Да! — он жестом руки остановил мои попытки возразить. — И вот он приехал к нам, чтобы почерпнуть творческого вдохновения для написания новых произведений. А где это можно сделать? — он показал руками вокруг себя. — Да только здесь! В одном из самых очаровательных уголков Галисии.
— Так он что, здесь еще и жить собирается?! — возмутилась Карлота. Но все как-то проигнорировали ее гневную реплику, а сосед одобрительно закивал головой:
— Да, да! Места здесь самые лучшие, пожалуй, во всей Испании. Поэтому и я с удовольствием присоединяюсь к вашему банкету.
Фернандо напустил на себя самый расстроенный вид, с грустью глянул на бутыль вина, а потом проговорил:
— К сожалению, у нас только три стакана…
— Папа!.. — с укором начала его дочь, но ее радостным тоном перебил дядя Игнасио:
— Как мне повезло! У меня, совершенно случайно, есть свой! — с этими словами он достал из одного бокового кармана легкой куртки-безрукавки платочек, из другого стакан, тщательно протер и, перегнувшись, поставил на стол. — Наливай! — и пока наш хозяин с кислым видом наполнял стакан, ловко перемахнул через забор, разделяющий усадьбы.
— Вот так забор и ломается! — пожаловался мне Фернандо.
— Забор ломается, когда ты через него неуклюже карабкаешься, стремясь ко мне на запах моих прелестнейших вин! — возразил Игнасио и спросил: — А где моя тарелка?
— Ой! Сейчас… — сорвалась с места девушка и побежала в дом.
Заметив, как я смотрю ей вслед, Игнасио обошел Фернандо и уселся на ее место. Потом ткнул своего соседа кулаком в плечо:
— Как съездил?
— Нормально! — заулыбался тот. — Особенно на обратном пути повеселились, — и заговорщически мне подмигнул. — Очень даже было нескучно. Правда, Андре?
— Еще бы! — подтвердил я. — Весь автобус был радостный и возбужденный. — Вернувшаяся в этот момент Карлота поставила столовый прибор и добавила:
— Когда два клоуна собираются вместе — это уже настоящий цирк! Кстати, дядя Игнасио, я здесь сидела.
— Малышка! — запричитал он. — Тебе хватает совести тормошить мои старые кости?
— Как прыгать через забор, так не старые! — высказала она, но села все-таки возле меня. Потом, пренебрежительно на меня глянув, демонстративно отодвинулась подальше, на самый краешек. Сидящие напротив с лукавыми улыбками наблюдали за этой сценой. А мне в этот момент страшно захотелось схватить Карлоту за талию и притянуть вплотную к себе и так держать не отпуская. Но я лишь сказал как можно более непринужденнее:
— Насколько я помню, в автобусе все смеялись только над одним клоуном. Вернее, над одной!
— Видишь, дядя Игнасио! — вздохнула она. — Перевелись джентльмены!
— А кто тебе багаж таскал? — заступился за меня ее отец. — А кто тебя поил специальным чаем? — сдерживая рвущийся у него изнутри смех, он поднял свой стакан. — Давайте выпьем за это солнечное утро и чтоб нам всегда жилось так же хорошо, как сейчас! — и первым выпил. Попробовал и я. Вино действительно было превосходное. В нем было столько аромата и вкусовых разнообразий, что я удивился вслух:
— Такое вкусное, что даже не могу сообразить, из чего сделано!
— Я ведь говорил! — гордо вскинул голову Фернандо. — Лучшего вина тебе здесь не найти! — и досадливо поморщился, когда его сосед вставил: «Разве что у меня!» — А сделано мое вино из разных фруктов, но главное составляющее — ежевика.
— Обожаю ежевику! — вырвалось у меня.
— Вот потому-то вино и имеет такой сильный и приятный вкус. Главная трудность — это насобирать очень много ежевики. Но с этим проблем нет: ее здесь немерено. Были б только время и желание…
— …Кого-то заставить ее собирать, — перебила его Карлота. И пожаловалась почему-то мне: — Он всегда меня заставляет лазить по колючим кустам и наполнять как минимум одно ведро.
— Да… Тебя заставишь… — проворчал ее папаша. — Вот именно: одно ведро за… — надцать лет…
— Я сюда приезжаю отдыхать, а не руки себе царапать! — при этом она показала мне правую руку, на которой действительно были видны легкие, почти зажившие царапины. Я непроизвольно погладил эти царапинки пальцами, и, не знаю, как ее, но меня точно словно током ударило. Возможно, и ей досталось, потому что она испуганно отдернула руку, чуть не опрокинув свой стакан, и уставилась на меня широко открытыми глазами. Воцарилось неловкое молчание, которое нарушил сосед с рядом расположенной усадьбы:
— А блюдо получилось отменное! Это ты приготовила, малышка?
— Да… Вроде как, — она еще раз удивленно глянула в мою сторону и взялась за свою вилку. — Только не готовила, а просто подогрела все вместе, что попалось под руку.
— Молодец! У тебя всегда все вкусно получается!
— Ну, что вы! — заскромничала Карлота. — Вот ваша Тереза действительно суперспец в кулинарии. Кстати, она еще не приехала?
— Звонила, что будет завтра, на праздник. Не знала, правда, на сколько дней удастся вырваться, но два-три дня — это точно.
— Ой, как здорово! — обрадовалась девушка. — Хоть будет с кем время проводить, да и на дискотеку поехать можно!
— А мне с вами можно будет пойти? — стал я напрашиваться.
— Вряд ли! Видите ли, — она стала объяснять тоном, каким поучают несмышленого ребенка. — Это дис-ко-те-ка! А не цирк. Клоунов туда не пускают! Да и возраст ваш… — она кивнула в сторону отца. — Вы со своим другом сходите. Кажется, в портовом клубе есть какие-то танцы для престарелых.
Ее папаша радостно засмеялся, ему вторил его сосед, и мне ничего не оставалось сделать, как к ним присоединиться.
— Не дрейфь, Андре! — сквозь смех проговорил Фернандо. — С нами не пропадешь, да и веселей будет! — а Игнасио добавил:
— Мы намного больше можем оценить прекрасную музыку, как старую, так и современную. Если это, конечно, не сплошной визг и скрежет. Между прочим Тереза, это моя дочь, имеет прекрасный голос и очень любит петь. Играет немного на пианино и не имеет жениха.
— А как она внешне? — спросил я заинтригованно.
— Очаровашка!
За время нашего диалога Фернандо перестал смеяться, даже улыбка сползла с его лица, и он спросил обеспокоенным голосом:
— Игнасио, ты разве не видишь, какая сегодня будет жара? А ты, как я заметил, до сих пор не полил свои деревья.
— Какая может быть поливка! — беззаботно отмахнулся его сосед. — Тем более, когда на столе есть вино? — он пододвинул свой пустой стакан к центру стола. — И тем более, когда есть возможность познакомиться с будущей знаменитостью, — он мне хитро подмигнул. — А возможно, даже с ним породниться.
Услышав это, Карлота громко и возмущенно фыркнула:
— Такие субъекты совершенно не во вкусе Терезы! Уж я-то знаю! Да и автор он только с его же собственных слов. И возможно, с него такой же композитор, как и доктор, в роли которого он совсем недавно пытался выступать. Да мы его вообще не знаем! — она с подозрением оглядела меня с ног до головы. — Он мне не понравился с первой же минуты. Так он втерся в доверие к моему доброму и простодушному папочке и сейчас попивает его винцо, заедает нашими консервами, а сам, возможно, присматривается к замку нашего дома. Даже случайно проговорился, что работает грузчиком на перевозках. Хотелось бы узнать: насколько эти перевозки легальны?
— За всю свою жизнь я не выслушивал столько напрасных обвинений! — произнес я скорбным тоном, отодвигая тарелку.
— Не слушай ее, Андре! — успокоил меня Фернандо. — Это она ополчилась на тебя из-за того, что ты заинтересовался Терезой и…
— Что?! — гневно перебила его Карлота. — Ну, папа! Это уже переходит все границы! — выскочила из-за стола и с обиженным видом ушла в дом. Оба соседа радостно улыбались, глядя ей вслед, а у меня в душе было какое-то неспокойное, но радостное предчувствие чего-то нового и непонятного, наступающего в моей жизни. К сожалению, надо было все-таки вести себя, как полагается, и соблюдать правила приличия, не надоедать своим гостеприимным попутчикам. Поэтому я достал свой телефон и, несмотря на отчаянные возражения Фернандо, перезвонил моим друзьям. Оказалось, что один из них ждет меня в Ное, на автовокзале, а второй уже устанавливает палатку на кемпинге. Это был действительно тот самый кемпинг, мимо которого мы совсем недавно проезжали. И я уже хотел сказать, что скоро буду там, как неожиданно из дома вышла Карлота. Она была в купальнике, а с плеча свисало огромное махровое полотенце. Поэтому я лишь быстро сообщил своему другу, что я уже в Портосине и буду у палатки через час-два. Потому что решил тоже искупаться. Тем более с Карлотой! Я неуклюже вскочил и выпалил:
— Вы разрешите поплавать с вами? — она так на меня взглянула, что я испугался услышать ее категорический отказ. Поэтому поспешно добавил:
— Я не знаю здешних течений и боюсь водоворотов.
— А вы хоть умеете плавать? — с иронией спросила она и стала спускаться по дорожке, ведущей к калитке в заборе.
Но это ведь не был отказ! И я без промедления бросился за ней. Всегда, когда я ехал к морю, одно из самых важных традиционных мероприятий для меня было как можно быстрее окунаться в воду и поплавать. Поэтому я всегда старался быть к этому готов и не тратить на лишние приготовления ни одной секунды. И сейчас на мне, под шортами, были плавки, что весьма радовало.
На скальных уступах, сходящих к пляжу, я попытался подать Карлоте руку, предлагая свою помощь. Но она пронеслась мимо и остановилась только на пляже, складывая полотенце на холмик из песка.
— В шортах будете плавать или как?
— Ну что вы! — я разгладил складки, образовавшиеся при сидении. — Конечно, нет. Это у меня парадные.
— Не будете же вы купаться в нижнем белье? — спросила она с издевкой.
— Естественно! — я сбросил рубашку, морская вода могла бы испортить нежную льняную ткань.
— А в чем же тогда? — она с недоумением следила за моими пальцами, уже начавшими расстегивать ремень.
— Когда мы сюда ехали, вы с отцом рассказывали, что здесь есть пляж нудистов. Или это неправда?
— Но это не здесь! Это там дальше, за Порто до Соном! — она в испуге огляделась по сторонам. Справа от нас возлежала какая-то парочка, а слева, в самом углу пляжа, расположилось многочисленное семейство. — Здесь же дети!
— Я рад, что вы так переживаете за подрастающее поколение. Даже про себя забыли! — и жестом фокусника сбросил шорты на песок. Карлота расслабилась, скрывая набежавшую улыбку:
— Шутник! — и повернувшись, разбежалась и бросилась в волны. Я тут же последовал ее примеру и, обожженный с непривычки холодной водой, бешено, но сумбурно заработал руками и ногами. После двадцати метров тело разогрелось, и наступил момент, когда получаешь полное удовольствие от морского купания. К тому же рядом была Карлота. Видя, что я оказался в воде около нее, она лениво поплыла в сторону одиноко торчащего из волн обломка скалы. Я, естественно, поплыл за ней. Она ускорила темп, я тоже. Тогда она поплыла изо всех сил. Как она красиво это делала! Далеко выкидывая каждую руку вперед, она без брызг опускала ее в воду, делая прекрасные, мощные гребки. В пене, возникающей за ее плечами, струились волосы, все еще связанные в пучок и резко выделявшиеся своим коричневым оттенком на фоне темно-синей морской воды. Карлота к тому же в полную силу помогала себе при плавании ногами и двигалась с очень неплохой скоростью. И мне никак нельзя было отстать! Я бы тогда, возможно, еще ниже пал в ее глазах. И я выдавил из себя все, что мог. Пригодились и мои занятия плаваньем, и моя физическая подготовка. Ну и мое желание ей понравиться. Я догнал девушку уже возле самой скалы, поравнялся и спросил как можно более естественным голосом:
— Извините, русалочка! Вы не подскажете, где здесь живет Нептун?
Карлота чуть не захлебнулась, не то от неожиданности, не то от смеха. Резко сбавила темп и перешла на спокойный кроль. Последние пару метров мы отдыхали: она отфыркивалась шумно и часто, а я, стараясь сдерживать дыхание, пытаясь показать, что мне не составило особого труда ее догнать. Это ее действительно удивило, и когда мы взялись за камни, покрытые морским мхом и ракушками, она даже высказалась вслух:
— Мне вначале показалось, что вы умеете только брызгаться в воде.
— Да так оно и есть, — скромно ответил я. — Но боязнь, что вы заплывете одна на глубокое место, а возможно даже в открытый океан, придала мне сил и сноровки.
— Или боязнь остаться одному, среди незнакомых течений и водоворотов?
— От вас нельзя что-либо скрыть! — разочарованно согласился я. Мы продолжали оплывать скалу, придерживаясь за нее руками и ища удобный выход наверх. Наконец он был найден, и я сделал попытку ей помочь, но она отстранилась. — Поднимайтесь первым, а потом подадите руку.
Я ловко выбрался из воды, стараясь не порезаться об острые ракушки, обнажившиеся при отливе. Помог и ей выбраться на отполированную бесчисленными волнами верхушку. Усевшись на теплые камни, прогретые солнцем, лицом к берегу, я увидел, как на рекламной картинке, весь пляж, леса, горы и их прекрасную усадьбу. Перед домом, все в тех же позах, видны были Фернандо и Игнасио. Я вскочил и замахал им руками. Видимо, они постоянно следили за нами, так как дружно ответили такими же приветствиями. Наблюдая за мной, Карлота печально вздохнула:
— Вы как наказание! От вас никуда нельзя скрыться. Хотела побыть одна, а вы и здесь меня догнали.
«Э, красотка! — подумал я про себя. — Не рассказывай сказки! Если бы ты так этого хотела, то спустилась бы к морю незаметно, а я бы, как дурак, до сих пор сидел за столом или уже направлялся к кемпингу. Значит, тебе со мной интересно. А это очень, очень неплохо!» А вслух сказал:
— Раз уж так случилось, что мы не можем друг без друга, то предлагаю перейти на «ты». Тем более на отдыхе, да еще при общении между молодыми людьми… Как-то на «вы» слишком официально получается.
— С такими, как вы, лучше быть поофициальнее! — возразила Карлота. Но, видя мои сложенные в мольбе ладони, нехотя добавила: — Ну, разве что ты(!) так уж просишь.
— Ты мне сразу понравилась! — заметив, как она в ответ недоуменно открыла глаза, я убедительно объяснил: — Особенно своим милостивым отношением к ближнему.
— Боюсь, как бы я об этом не пожалела.
— Нашла, о чем жалеть! — заверил я как можно беззаботнее и спросил, глядя в глубь воды: — Я вижу там, на дне огромные валуны, обросшие водорослями.
— Да их полно вокруг этой скалы, — оживилась Карлота. — Когда я была маленькая, эта скала была раза в два больше. А отец помнит ее вообще громадной. Постепенно штормовые волны разрушат и эту оставшуюся часть.
— Так ты здесь жила с самого детства?
— Да нет! Родилась и выросла в Мадриде, а сюда мы всегда приезжаем на отдых. Мы с отцом чаще и на большее время, а мама реже. Она у меня жутко городская и больше недели, вдали от столицы, не выдерживает. Говорит, что умирает со скуки. А мне здесь всегда нравилось.
— Я тоже вырос на городских улицах, но море люблю страшно, — признался и я. — А в это место вообще трудно не влюбиться. Тем более что пейзаж здесь очень колоритный и действительно неповторимый.
— Да! — согласилась она. — Здесь всем нравится. А вон там, к твоему сведению, — она показала рукой влево, на берег, — видно кемпинг, который мы проезжали.
Действительно, в том месте, которое не было видно со двора усадьбы из-за высоко растущих эвкалиптов, на широких террасах, сходящих почти к самому морю, располагались разноцветные палатки, автоприцепы, деревянные домики и между ними тенты и зонтики самых разных размеров и оттенков.
— Живописное местечко! — обрадовался я. — Именно там мой дружок уже установил палатку и занес в нее гитару и постель с одеялами. Они ведь сказали, чтобы я ничего не брал с собой, здесь, мол, все есть. Так что будем соседями. Жаль только, что не видно будет из палатки твоего дома, а то бы я обязательно раздобыл где-нибудь бинокль.
— И зачем он тебе? — спросила, улыбаясь, Карлота.
— Ну, так… На всякий случай… — замялся я. — Может, тебя бы увидел.
— Достаточно скалы, на которой мы сидим! И то я теперь не позагораю на ней, как прежде.
— Ну что ты! — завозражал я, хоть сам был уверен в обратном. — Можешь спокойно загорать и дальше. Я пошутил насчет бинокля.
— Так я тебе и поверила! — она с подозрением прищурила глаза.
— Ну, сама посуди, — стал я объяснять. — Зачем мне подсматривать издалека, когда я могу любоваться тобой, находясь рядом, и даже могу потрогать, — и протянул к ней руку.
— Даже не пытайся! — она больно ударила меня по пальцам, и я недоуменно потер их другой рукой. — А то сброшу в море!
— А вдруг я утону? Неужели ты потом будешь спокойно спать ночами?
— Естественно! — заверила она. — Ну… разве что ты действительно пишешь хорошие песни.
— Не собираюсь хвастаться на эту тему, а предлагаю тебе сегодня послушать. Тогда у тебя будет свое мнение. Я сейчас встречусь с друзьями, разложу свои вещи и приду после обеда за тобой. Очень тебя прошу показать мне местные достопримечательности. Заодно посидим в каком-нибудь баре, поужинаем, а потом постараюсь продемонстрировать свои музыкальные таланты.
— Да у тебя целая программа! А может, я занята! А может, у меня накопилось много дел по дому…
— Могу помочь! — с готовностью вставил я.
— …И к тому же может приехать мой жених, — продолжала она. Видя мое враз потускневшее выражение лица, добавила: — Как я буду выглядеть в его глазах? Вместо того, чтобы сидеть дома, я буду шататься по барам? Да еще неизвестно с кем!
— Почему неизвестно с кем? Со мной! — я старался сказать это весело и с улыбкой, хотя на душе у меня было неприятно.
Неужели ее жених действительно сюда припрется? Конечно, я бы на его месте вообще ее от себя не отпускал ни на миг. Надо будет поинтересоваться у Фернандо, может, он в курсе, может, она меня просто дразнит. Она ведь такая! Может! Но все-таки, если он приедет, то мне намного труднее станет бороться за Карлоту. А то, что я решил за нее бороться, было несомненно! Мне было за себя немного странно: как это я быстро так мог влюбиться? Нет, пожалуй, не влюбиться, а… А что?! Я смотрел на Карлоту и чувствовал, что тупею и не в силах больше продолжать наш шутливый диалог, в котором можно было и флиртовать, и заигрывать, и высмеивать друг друга. Мне захотелось чего-то большего, и от пришедших мне в голову мыслей меня бросило в жар, а мои плавки в обтяжку стали опасно вздуваться. Я стал лихорадочно соображать, как половчее перевести разговор в другое русло и в то же время не упустить возможности совместно провести вечер:
— Значит, договорились? Я беру тебя в экскурсоводы на весь вечер, а если будут какие-либо претензии, скажешь: я, мол, была с папиным другом детства. А сейчас предлагаю понырять со скалы. Тебе нравится? Тогда показывай, откуда лучше прыгать!
— Насчет вечера, «папин друг», я еще не уверена, — ехидно сказала Карлота, вставая и делая наклоны в стороны для разминки. — Зайди как-нибудь на неделе: обсудим, подумаем. А прыгать лучше всего с этой стороны: глубоко и нет камней, — после этого она сделала два быстрых шага к краю, оттолкнулась в прыжке двумя ногами и, словно дельфин, изящно и почти без всплеска вошла в воду. Восхищенный ее прыжком, я, словно болельщик, стал хлопать в ладоши и громко улюлюкать. Дождавшись, пока она повернется в мою сторону, я тоже прыгнул, продемонстрировав неплохое сальто. Карлоте понравилось, ибо, когда я вынырнул, она тоже захлопала и засвистела. Свист у нее получался на удивление сильным и чистым. Мы еще по несколько раз показывали свое мастерство друг другу в прыжках со скалы, а потом, смеясь и болтая ни о чем, поплыли к берегу.
Там меня ждал мой мобиль, горячий от солнца и от постоянных звонков. Мои друзья, возмущенные моей безответственностью, кричали в трубку, что давно сидят возле палатки голодные и злые и ждут меня с обещанным для них коньяком. Я грозился привезти бутылку молдавского бренди и выпить с ними в честь приезда. Успокоив, что буду у них очень скоро, я бросился догонять ушедшую вперед Карлоту. Настиг ее возле самой калитки:
— У меня появилось новое предложение!
— Да ты еще не реализовал ни одно старое! — упрекнула она.
— А это мы можем реализовать раньше, — успокоил я ее. — Поехали со мной на кемпинг, я тебя познакомлю с друзьями, они отличные парни, вот увидишь!
— Такие, как ты? — с иронией бросила она через плечо. Хвастаться мне уже не хотелось, поэтому я пропустил ее иронию мимо ушей и настойчиво продолжал:
— Это тебе уже решать, заодно и на гитаре сыграю и спою пару своих песен.
Она остановилась возле стола, за которым мы завтракали, и, повернувшись, глянула мне прямо в глаза. От этого я сразу замолк и только теребил в руках рубашку, так и не надетую на пляже.
— Если честно, то у меня действительно очень много дел, и раньше пяти я не освобожусь, — и строго добавила: — Ну, какие могут быть еще вопросы?
— Никаких! — покорно осветил я. — Буду ровно в пять.
— А мне как-то все равно! — сказала она, повернулась и ушла в дом. Но я успел заметить у нее на губах мелькнувшую довольную улыбку.
«Вечер будет прекрасен! — радостно забилось мое сердце. — Лишь бы никто не помешал нам погулять вместе», — я все-таки опасался нежелательного появления конкурента, которого в душе уже ненавидел.
А где же «друзья детства»? Никого не было видно, и я уже засомневался, что меня подвезут, как тут из сарая вышел Фернандо с обрезком доски и молотком в руках. За ним следом появился Игнасио.
— Как водичка, Андре? — спросили они почти одновременно.
— Отличная! Очень освежает! — похвалил я. — Чувствуется, что здесь холодные течения.
— Да! — подтвердил Фернандо. — Это тебе не Средиземноморье. Атлантика! А куда ты собираешься? Может, пообедаешь с нами?
— Огромное спасибо. Но меня уже друзья заждались. Надо хоть пойти прописаться да вещи разложить, а потом я обязательно приду.
— Точно придешь, не обманешь? — сощурившись, спросил Игнасио.
— А куда ж я денусь? — спросил я, вздыхая и оборачиваясь на дом, где недавно скрылась Карлота. — Можно взять свою сумку?
— Я тебя подвезу! — Фернандо положил доску и молоток на стол. — Ведь договорились же! — а потом обратился к Игнасио: — Проедешься с нами?
— Издеваешься? — его сосед подошел к забору и ловко перемахнул на свою сторону. — Да я пешком быстрей хожу, чем ты ездишь!
— Пошли, Андре! — Фернандо взял меня за плечо, увлекая к машине. — Сумасшедший, дорожный пират, камикадзе: вот только несколько слабых эпитетов, которые можно было бы привести в рассказах о моем соседе как о водителе.
— Автомобиль для того, чтобы ездить! А не сидеть в нем! — крикнул нам вслед Игнасио из-за забора.
— Я вообще удивляюсь, как он до сих пор еще цел и невредим! — рассказывал Фернандо, когда мы уже сидели в машине. — Хуже и опаснее лихача не найдешь во всей округе. Ему даже машины не хотят страховать, так быстро он их калечит и превращает в металлолом.
— Что, так разбивает? — удивился я.
— Да нет! К удивлению! Просто машины не выдерживают и сами разваливаются на части.
— Пусть тогда в гонках выступает, — был мой совет.
— Да вроде где-то иногда и гоняет. Правда, у него не отнимешь великолепного знания всех марок и моделей любого автотранспорта. Узнает и классифицирует их с любого расстояния, вплоть даже по одному звуку мотора… А вот уже и кемпинг, — мы свернули с трассы и проехали немного в сторону. Перед огромными раздвижными воротами было место для парковки.
Попрощавшись с Фернандо, который еще раз взял с меня торжественное обещание навестить их сегодня же, я взял свои вещи и зашел на территорию, где мне предстояло провести свой отдых. Все выглядело свежо и чисто. Были даже теннисные корты, душевые, кафе и два огромных блюдца бассейнов с пресной водой. В общем, место было очень милое и удобное для отдыха. Оставалось только найти моих друзей.
Нашел их на небольшой зеленой лужайке, расположившихся в шезлонгах и любующихся морем. Рядом стояла вместительная палатка с небольшой прихожей.
— Здорово, орлы! — рявкнул я у них за спинами, подкравшись как можно более тихо. Они вздрогнули от неожиданности и, вскочив, бросились ко мне, пожимая руку и похлопывая по плечам.
— Где же ты пропал, бродяга? — укоряли они меня. — Столько времени тебя ожидаем!
Обоих я знал очень давно. С Николя мы вообще учились в одном классе, а с Пабло я был знаком с момента прихода работать на фирму. Он был старше нас на три года, крепкого телосложения, но уже с громадными залысинами, врезавшимися в его и без того короткую прическу. Всем своим видом он напоминал художника-авангардиста. Его цепкие, пристальные глаза всегда замечали каждую деталь, а ловкие, проворные руки могли делать чудеса буквально с любой аппаратурой и с самыми разнообразными приборами. Он был на самом лучшем счету у начальства, да и нас научил очень многому. А если добавить, что у него был характер очень веселый и общительный, то становилось понятно, почему он всегда прекрасно вписывался в любую компанию.
Николя внешне был полной его противоположностью. Маленький, худощавый, с буйным чубом, постоянно падающим на лоб и попадающим в глаза. С быстрой скороговоркой, глотающий при разговоре окончания и целые слова так, что иногда было трудно понять, о чем он говорил, особенно когда волновался. Он был добрейшим и чутким человеком, верным товарищем и тоже до удивления прекрасно разбирался в любой технике. Это я его посоветовал нашему шефу взять на работу, и тот, надеюсь, никогда об этом не жалел. Они работали здесь вдвоем уже недели три, и я поблагодарил судьбу за то, что они обо мне не забыли и пригласили сюда на отдых.
— А зачем такая огромная палатка? — спросил я в недоумении.
— Будем иногда ночевать у тебя! — утешил Пабло. — Нам тоже хочется побыть поближе к морю.
Я осмотрел палатку, выложил вещи и достал обещанный коньяк. Единственное, из-за чего я расстроился, так это отсутствие гитары. Николя оправдывался тем, что когда они отпросились с работы, он поехал сразу в Ною встречать меня, и у него уже не было времени заскакивать на квартиру, где они жили.
— Ладно! — утешил я его и себя. — Она мне понадобится только вечером. — Мы расселись вокруг солидного квадратного стола, стоящего возле палатки. — Откуда столько мебели? — удивился я. — Да и посуда: кастрюли, сковородка и даже газовая горелка!
— Владелец кемпинга — родной брат нашего здешнего шефа, — покровительственно объяснил Пабло. — Мы тебе сделали соответствующую рекламу, и вот результат. Но! Мы пообещали, что ты ему споешь хотя бы несколько своих песен. Так что не подведи товарищей!
— Ну, раз надо… — Я разлил коньяк по стаканам. — Выступим с полной программой. Спасибо, что так все здорово устроили, и хочу выпить за вас! — Мы не спеша посмаковали заморский коньячок.
— Да! Неплох, неплох! — с видом знатока согласился Пабло, рассматривая содержимое стакана на свет.
— Только крепкий какой-то! — скривился Николя, но все-таки еще раз отхлебнул из своего стакана. — Ух! Даже внутри все запекло!
— Ты ему, может, больше-то не наливай! — посоветовал Пабло. Мы оба знали, что Николя почти не пил, быстро пьянел, а потом так же быстро засыпал.
— Не понял! — обиделся мой одноклассник. — В свободное время имею право отдыхать, как мне хочется. Или вам коньяка жалко?
— Да что ты! — уверил я его. — Пей, сколько хочешь… — и подлил еще ему и нам по стаканам. — Все равно весь не выпьешь! — и мы все дружно засмеялись.
Потом говорили о делах, о неожиданном для меня отпуске. Вспомнили о последнем деле, над которым вместе работали. Даже сварили горячий кофе и попивали его, любуясь пейзажем, открывающимся с уступа, где стояла палатка и наш стол.
Но все это время я подсознательно думал только о ней! Я даже пытался представить, что она делает в ту или иную минуту. Почему-то у меня это плохо получалось. Мысленно перед своими глазами я видел поочередно лишь моменты: где она сидит за столом, злится в автобусе и улыбается, полулежа на теплой поверхности скалы, возвышающейся среди колыхающейся морской воды. Попытки представить ее, делающей что-то по хозяйству, оканчивались безуспешно. Вероятно, это было трудно из-за того, что я никогда не видел, как она гладит, стирает или моет посуду.
Я очень часто посматривал на часы да и на то место, где мы еще недавно с ней купались. И это не скрылось от внимательного и догадливого Пабло.
— Так признавайся все-таки, где ты был все это утро?
Я попытался придать себе равнодушный вид:
— Да так. Попутчики из мадридского автобуса подвезли на своей машине… а потом пригласили на стаканчик вина.
— А девушка там была? — в упор спросил Пабло.
— Это имеет какое-нибудь значение? — ответил я вопросом.
— Все понятно! — констатировал мой старший товарищ. — То-то я смотрю, ты какой-то не такой. Как говорится: весь полон дум, сомнений и мечтаний. И молчит волчара, как партизан, боится рассказать своим друзьям.
— Да вроде пока не о чем рассказывать, — замялся я. — Пока просто познакомились.
— Так это ж здорово! — похвалил Николя. — Ты ведь всегда мечтал познакомиться в дороге. Я помню твои фантазии.
— Увы! Фантазии не всегда совмещаются с действительностью. И… — я с сомнением покрутил головой.
— Красивая?! — выпалил Николя с загоревшимися глазами.
— М-м-м… — я сделал небольшую паузу, как бы вспоминая. — Вообще-то да!
— Везет же людям! — в сердцах воскликнул Пабло. — Не успел доехать на место и уже познакомился с красоткой. А мы здесь уже… э-э… сколько мы уже здесь, Николя? Три недели? Целых три недели, и ничего путевого! И на дискотеках были, и в барах, и в клубе. Ноль!
— Ой, не свисти! — вмешался Николя. — А та рыжая иностранка, постоянно гуляющая по набережной? Ты только, как ее увидишь, сразу летишь с ней здороваться и пощебетать. Да и она — сплошная улыбка, когда тебя видит.
— К сожалению, — грустно закивал головой Пабло. — Кроме щебетания, как ты выразился, никаких более существенных сдвигов.
— Так будь настойчивее! — посоветовал я. — Зажми ее где-нибудь в укромном месте, нежно обними, ласково поцелуй…
— Не надо нас учить, юноша! — Пабло даже обиделся. — Все надо делать по возможности и при определенных обстоятельствах. А она отказывается от всех моих предложений. Не то что на дискотеку, в бар не хочет зайти. А ты-то, можно подумать, свою новую знакомую уже всю заобнимал и зацеловал?
— Да нет, конечно! Хотел просто потрогать, и то схлопотал по рукам, и вдобавок пригрозила, что утопит в море!
— О-хо-хо! — мое признание развеселило товарищей. — А другим советуешь!
— Так ведь ты уже старый, у тебя опыта побольше! Мог бы что-нибудь придумать эдакое…
— Если я называю тебя юношей, то это не значит, что я старый! — укорил меня Пабло. Потом самодовольно улыбнулся: — Насчет опыта — тут ты прав. Но все равно, не могу предложить ей что-нибудь оригинальное…
— А я придумал! — обрадовался Николя. — Пригласи ее послушать и акцентируй, что это, мол, по большому блату, выступление известного автора и исполнителя своих песен! — и он театральным жестом указал на меня.
— Правда! Как это я не додумался? — Пабло с досады даже хлопнул ладонью по столу. — Ведь она по профессии — учитель музыки!
— Ой-е-ей! — засомневался я. — Она же, как специалист, подвергнет критике мои произведения!
— А ты, если хочешь прославиться, — стал поучать Пабло, — всегда прислушивайся к мнению знатоков и делай надлежащие выводы. Да и, по большому счету, это не важно. Главное — ее уговорить! Поэтому предлагаю ехать на пляж в Портосин!
— Мы ведь хотели здесь искупаться! — напомнил Николя.
— Правильно, только здесь! — поддержал я его. До пяти часов было достаточно времени, но я не хотел заезжать куда-то дальше. От кемпинга до дома Карлоты было всего минут десять ходьбы по берегу. И меня это очень устраивало. — Увидишься чуть позже, допустим, после пяти. Ведь сейчас все равно обед. Пошли купаться!
— Вообще-то да, — нехотя согласился Пабло, глядя, как быстро мы снимаем рубашки. — Ее наверняка еще нет, — и тоже стал раздеваться.

К любви

Ровно в пять часов я с замирающим сердцем открыл калитку и стал подниматься среди садовых деревьев к дому Карлоты. Мои друзья, вволю со мной накупавшись, отправились домой, в Портосин. Мы договорились созвониться и встретиться вечером и уже потом, глядя по обстановке, решать, что делать. Я, естественно, хотел провести все время с Карлотой. Но можно было бы сходить и на дискотеку. Все зависело от настроения и желаний той, о которой я думал постоянно все последние часы.
На мне были идеально отутюженные брюки, легкие черные мокасины и светлая рубашка с короткими рукавами. Солнце, хоть уже и начало клониться к закату, светило палящими лучами, и стояла бы невероятная жара, если бы не близость освежающего моря.
Подойдя к дому, я стал озираться и прислушиваться. Но все было тихо и никого не было видно. Тогда я громко закричал:
— Эй! Есть кто-нибудь, неспящий в этом сонном царстве? — В ответ на мои крики наверху, в крыше, открылось чердачное окно, и из него высунулась улыбающаяся физиономия Фернандо.
— Привет, дружище! Ты что, подошел со стороны моря?
— Естественно! Здесь ведь намного ближе!
— А Карлота тебя ждет возле машины, со стороны дороги.
— Уже бегу! — крикнул я, срываясь с места.
— Беги, беги! — раздалось мне вслед. — А то без тебя уедет.
Я не стал останавливаться и переспрашивать, куда это она собралась. Мне было уже достаточно того, что она меня ждет. А Карлота сидела в машине, развернутой передом к дороге, за рулем и нервно барабанила пальцами по щитку приборов. Ее взгляд был устремлен на поворот дороги, в сторону кемпинга. К тому же она движениями головы сопровождала каждый автомобиль, проносящийся оттуда. Вероятно, она не увидела меня в зеркале заднего обзора, так как вздрогнула, когда я постучал по крыше и спросил ласковым голосом:
— У вас закурить не найдется?
— Курить вредно! — улыбнулась Карлота. — А пугать беззащитных девушек вообще опасно для здоровья!
— Особенно это опасно для тех, кто пугает! — подтвердил я, усаживаясь на пассажирское место. И объяснил: — Глядя на бьющуюся в судорожном испуге жертву, пугающий может получить жуткий шок и, возможно, даже с печальным исходом.
— Да, такой, как ты, получит! — сказала она, заводя двигатель. — Кстати! Ты опоздал почти на пять минут, и я не уехала только потому, что задумалась над списком необходимых покупок.
— Так ведь я подошел с другой стороны, — объяснил я, в душе довольный ее маленькой ложью. — И в точно назначенное время.
— Об этом я не подумала, — призналась Карлота, выезжая на дорогу. — Не подозревала даже, что ты можешь так соображать.
— К нам на работу несообразительных не берут, — заверил я ее.
— Да уж! — и стала подтрунивать: — Бери побольше, неси подальше, пока идешь обратно, отдыхай! Без высшего образования не справишься, ибо работенка о-очень умственная.
— Разумеется! А как же иначе? — я внутренне посмеивался над ее правильно угаданной оценкой для выбора сотрудников нашей фирмой. Интересно: что бы она сказала, если бы я ей показал сейчас свой диплом? Но это успеется. Оставлю на крайний случай. А пока я спросил: — Мне, конечно, страшно неловко, но я все-таки осмелюсь поинтересоваться: куда мы едем?
— Да! Очень некорректный вопрос! — с осуждением посмотрела на меня Карлота. — Мало того что его везут, так он еще интересуется: куда.
— Что поделаешь! Виной тому моя повышенная тяга к знаниям и присущая этому любознательность.
— Ну, если ты такой любопытный, то скажу. Едем мы в Ною. Завтра ведь праздничный день, все будет закрыто. А мне надо закупиться. Заодно покажу тебе местные достопримечательности. Согласен? Есть силенки, чтобы поносить сумки?
— Честно говоря, когда я услышал, что надо будет ходить по магазинам, сразу нащупал дверную ручку и хотел выпрыгнуть из машины. Но желание увидеть что-то интересное и… — я с вожделением посмотрел на ее коленки, видимые из-под платья. — … возможность побыть в твоем обществе пересилили.
— Это радует, что у тебя на первом месте — достопримечательности! — с подтекстом констатировала Карлота.
— Могу признаться, что на втором, — похвастался я, улыбаясь, а когда она взглянула на меня вопросительно, объяснил: — На первом месте у меня удовольствие кататься на машине.
— Тебе сегодня сказочно везет! — засмеялась Карлота вместе со мной.
За несколько часов нашего пребывания в Ное мы успели сделать очень многое. Закупили массу продуктов, как для нее, так и для меня (на обратном пути можно было выгрузить в палатку). Полюбовались огромной магнолией, по словам Карлоты, самой большой в Испании. Она действительно впечатляла своими размерами и была великолепной. Побывали в древнейшем костеле, где были выставлены для осмотра надгробные плиты полутысячелетней давности. Потом посетили музей с выставкой картин местных художников и даже осмотрели фирменный магазин с прекрасными вазами и посудой, разрисованными в истинно-традиционном галисийском стиле.
В общем, экскурсия по Ное навсегда осталась в моей памяти. И впечатление об этом городе у меня сложилось самое высокое и положительное. Я был просто очарован его улицами и площадями. Напоследок мы посидели в одной из древних таверн, отделанной под старину, и послушали традиционную галисийскую волынку.
Когда мы возвращались в усадьбу, уже после заезда на кемпинг, я предложил Карлоте пойти поужинать в какой-нибудь ресторан. В любой, который ей здесь больше нравится. Я ведь не знал, где они и чем отличаются друг от друга.
— Не знаю, — засомневалась она, хитро улыбаясь. — Я в подобные места хожу редко, да и папа вряд ли отпустит.
— У меня такое впечатление, — ответил я недоуменно. — Что, по-моему, папа у тебя отпрашивается, когда хочет куда-нибудь пойти!
— А как же иначе? — она въехала во двор, и мы вышли из машины. — Он у меня, я у него. У нас в семье так заведено.
— Ну, если проблема с папой, — я загрузил в каждую руку по несколько сумок и понес их к дому. — То я беру это на себя. Я думаю, он всегда смело может мне доверить свою дочь.
— Ха-ха-ха! Нашел, кому доверять! — сказала мне в спину Карлота, идя сзади. — Я его после этого уважать перестану.
— Папа твой прекраснейший и добрейший человек, — говорил я нарочито громко, входя во двор. — Не стоит ему возражать, а всегда надо слушаться и в любом возрасте.
Фернандо сидел под навесом и что-то записывал в толстенную потрепанную тетрадь. Услышав мои последние фразы, он бросил свое занятие и повернулся к нам.
— Истину глаголешь, друг мой, истину!
— Ты ведь не знаешь, какой он коварный и почему тебе льстит! — скептически высказалась Карлота и вошла в дом. Зайдя вместе на кухню, мы разгрузили наши кульки и вышли во двор, намереваясь вновь идти к машине за оставшимися продуктами.
— Это Андре-то коварный? — продолжил разговор Фернандо.
— А знаешь, что он от тебя хочет? — спросила Карлота, уперев руки в бока.
— Да что угодно! — великодушно ответил ее папа.
— Он хочет, — обвинительным тоном продолжила она, — забрать меня и повести ночью в ресторан!
Фернандо на мгновение задумался, потом радостно закивал головой:
— Прекрасная идея! Я даже могу посоветовать одно великолепное место. Там чудесно готовят и всегда приятная музыка. И потанцевать можно. Мы с мамой часто там бывали.
— Папа! Как тебе не стыдно! — возмутилась Карлота. — Отпускать свою дочь с малознакомым человеком! Если тебе на это наплевать, спросил бы хоть у меня: хочу ли я идти!
— Но ты ведь говорила, что если папа отпустит… — попытался напомнить я, но она меня перебила:
— Я совсем другое имела в виду! И не надо перекручивать мои слова! — и с обиженным видом пошла к машине.
Я с недоумением переглянулся с Фернандо, пожал плечами и пошел за ней. И в тот момент, когда я ее догнал, с дороги съехал роскошный голубой «БМВ» и, лихо затормозив, остановился возле невзрачного, сравнительно белого «Рено».
Карлота развернулась ко мне и надменно, но скороговоркой произнесла:
— Мой жених приехал! Тебе лучше уйти, а то будет очень неудобно. Всего хорошего, прощай! — и бросилась к вышедшему из «БМВ» молодому человеку. Она прямо повисла у него на груди, и он закрутил ее вокруг себя, крепко прижимая к своему телу. Мне от этого зрелища стало смертельно больно и обидно. Все вокруг стало моментально серым, мрачным и противным. Хоть заходящее солнце еще и светило, но стало темно и неуютно. А Карлота прямо-таки захлебывалась от счастья:
— Мартин, дорогой! Как я по тебе соскучилась! — а потом, еще сильней к нему прижавшись, что-то зашептала ему на самое ухо.
При всей своей предварительной ненависти к ее жениху я вдруг понял, что он мне симпатичен и даже мил. Он был выше меня, но чуть стройнее. Яркие, карие глаза смотрели весело и задиристо. Черные волосы кучерявились, ниспадая чуть ли не до самых плеч. Красивая линия губ подчеркивала волевой подбородок. Он был идеально выбрит, свеж и опрятен. Все это я заметил чисто машинально. В голове у меня вертелось только одно: «Нормальный он парень и не виноват, что она такая… пудрит другим мозги. Не понимаю даже, за что его Фернандо невзлюбил?»
От каких-либо идей и желаний насчет провести вечер с Карлотой у меня моментально не осталось и следа.
А парень, с висящей на его левой руке девушкой, подошел ко мне и представился, оценивая меня с ног до головы:
— Мартин!
— Андре! — ответил я кислым голосом, чем вызвал хихиканье Карлоты. Но мне было все равно, смеются надо мной или нет. Лишь бы быстрей отсюда уйти.
— Андре — наш попутчик, — объясняла она своему жениху. — Очень любезен и много нам помог. А сейчас, дорогой, помоги ты: возьми эти сумки, их надо занести в дом.
И они, смеясь и весело о чем-то шушукаясь, взяли оставшиеся кульки с продуктами и пошли к дому.
Я так не привык! Так со мной еще никто не обращался! Будто ненужная вещь, поигралась и выкинула. Я резко развернулся и изо всех сил побежал по дороге к кемпингу. Вероятно, это было следствием защитной реакции моего организма, попыткой экстренно вывести меня из депрессии, дать выход подобным образом накопившимся отрицательным эмоциям. И это помогло. В бешеном темпе, забежав за поворот, я успокоился и перешел на размеренный шаг. Тем более что на меня удивленно озирались из каждой мимо проезжающей машины.
«А что собственно случилось? Почему я так расстроился? Я ведь знаю Карлоту всего только двадцать один час. Неужели я так к ней привык за это короткое время, что совершенно потерял голову? Так нельзя! Тем более, она меня честно предупреждала о своем женихе и о его приезде. Чего ж я губу раскатал? Отбить решил? Вряд ли! Такой парень, как Мартин… может, он даже намного лучше меня! Не то что я, со своими вечными шуточками и подколками. Естественно, ей было интересно, не скучно, и она меня держала возле себя только для развлечения. Как какую-то собачонку! А жених приехал — все, пшел вон. Так мне и надо! Впредь буду умнее. В конце концов, я твердо знаю: впереди еще меня ждут удача, слава и любовь! И я в этом уверен!»
Так, постепенно себя успокаивая, я двигался по извилистой дороге, глядя лишь себе под ноги да отступая как можно дальше влево, когда навстречу проезжал какой-либо транспорт. Пройдя пару поворотов, я стал внимательней смотреть по сторонам, разглядывая виллы и дома, виднеющиеся то за забором, то среди обильных садовых деревьев. Так я и увидел на противоположной стороне густейшие заросли ежевики. Они росли вдоль всей низкой ограды, обрамляющей небольшой пустынный участок. Вероятно, хозяева не слишком им интересовались, так как он был весь заросший травой и бурьяном.
Я перешел дорогу и попробовал черные ягоды, срывая их со свисающих в сторону дороги веток. Они были просто восхитительны на вкус. И я принялся с упоением утолять мой здоровый, молодой аппетит. Ягод было не густо, возможно, не я один был любитель ими полакомиться. Но, пройдя в обратном направлении несколько метров, я увидел ветки, буквально усыпанные крупной спелой ежевикой. Правда, они были на другой стороне, на территории заброшенного участка. Как соблазнительно они выглядели! А я к тому же был зол на весь свет, и мне все было нипочем. Что мне стоило перемахнуть через чисто символический, мне по колено, забор, сложенный из старых потрескавшихся камней? Ни секунды не задумываясь, я устремился через замеченный мною проход среди колючих веток ежевики. Забравшись «с тыла» к облюбованным ягодам, я подумал: «Объемся и умру молодым!» И приступил к выполнению этой непосильной задачи.
Только на минуту меня отвлек голубой «БМВ», проехавший по дороге в сторону Нои. Хоть уже начало темнеть, но я рассмотрел в салоне авто кучерявость Мартина и собранные в пышный хвост восхитительные волосы Карлоты.
«Куда это они помчались? — с немым вопросом поглядел я им вслед. И сам себе ответил: — Да хоть куда угодно! Мне-то что до них? Мое место не возле нее, я гожусь только, чтобы ее смешить, да и то не всегда. Все-таки она правильно подметила: клоун я! Самый натуральный. Поэтому, как говорится: Мартину — Мартиново, клоуну — клоуново! Или правильнее — клоунское? А, все равно! Живи, клоун, и радуйся жизни, наслаждайся дарами матушки-природы. Она не женщина — всех порадует и накормит!»
Защищаясь подобной философией от терзающей душу ревности, я продолжил свой «сладкий» ужин. Не обращая внимания на колючки и острые камни, царапающие мои новые мокасины, я смещался влево и двумя руками, как ягодоуборочный комбайн, закидывал ежевику в рот. Я даже дошел до угла забора и сдвинулся немного вглубь по периметру. За кустами, напротив меня, на границе с соседним участком, был большой карман для заезда автомобиля, а то и двух. Заезд упирался в совершенно заросшие и намертво приржавевшие ворота, которые, вероятно, когда-то служили хозяевам «ягодной усадьбы». С другой стороны заезда стоял идеально выкрашенный забор с художественно разрисованной калиткой. Ею, видно, иногда пользовались, когда была необходимость войти на территорию со стороны дороги. От калитки к серому двухэтажному дому, через аккуратно стриженный зеленый газон, вела ровная, как стрела, асфальтовая дорожка.
Все эти детали я замечал мимоходом, совершенно автоматически. Сказывалась некая профессиональная привычка.
А сам думал совершенно о другом. Вернее, не о другом, а все о ней же. «Неужели я ошибся, приняв ее насмешки в мой адрес за интерес к моей особе? Выходит, я никудышный психолог!» Я вспоминал все мелочи и детали событий между нами, происшедшие за эти неполные сутки, и приходил к окончательному выводу: она надо мной издевалась, как хотела, а я еще и радовался! Она наверняка сидит сейчас в ресторане и, хохоча, рассказывает, какой я потешный и как со мной было весело. Мысленно представил хотя бы маленькую, но месть:
«Будто бы я вхожу в тот же ресторан, где и она, но со сногсшибательной молоденькой блондинкой. Да! Именно молоденькой. Лет восемнадцати-двадцати. Пусть она почувствует свой стареющий возраст и пусть лопнет от зависти. И чтоб в ресторане меня знали музыканты и упросили что-то спеть из своего репертуара. И я бы спел! И посвятил бы песню любящей меня блондинке. А Карлота бы кусала ногти и с тоской взирала на сцену с явным сожалением об утраченном! А я бы еще и сделал вид, что не узнал ее. И даже, если бы она напомнила, долго делал вид, что вспоминаю, и наконец воскликнул бы: — А! Помню! С вашим отцом я пил его лучшее вино. Передайте Фернандо от меня самый сердечный привет! — А потом ушел бы, безразлично повернувшись к ней спиной!»
Уже почти стемнело, и поредевшие автомобили проносились с включенными фарами. Но я этого не замечал. Как не замечал и того, что мои брюки и рубашка все больше и больше покрывались фиолетовыми пятнышками от сока переспевшей ежевики. Я кормил свое тело ягодами, а помутненный любовными переживаниями рассудок несбыточными детскими фантазиями.
Поэтому я даже сразу не обратил внимания на остановившийся на дороге автомобиль. Но когда тот сдал задом и заехал в заезд между участками, а потом погасил фары, я замер.
А вдруг это владелец ежевики? Хотя вряд ли. Скорее это кто-нибудь из соседей. Но прошло минуты три — никаких движений и звуков.
Мгла сгущалась прямо на глазах, и я ужаснулся, представив, как буду выбираться обратно на дорогу среди торчащих со всех сторон колючек. Я уже было пришел к мысли, что это какая-то влюбленная парочка заехала в укромный уголок, как вдруг дверь открылась, и со стороны водителя вышел здоровый мужчина. Он мне сразу показался знакомым, и, внимательно вглядевшись, я узнал в нем «самурая», с которым мы столкнулись сегодня утром. Только и не хватало, чтобы он предъявил мне претензии в нарушении чужой территории!
А тот постоял с минуту, чутко прислушиваясь и внимательно оглядываясь по сторонам. Потом, к моему облегчению, подошел к калитке и открыл ее ключом. Заглянул вовнутрь усадьбы и вернулся неожиданно к машине. Оперся грузным задом на заднее крыло, достал сигарету и закурил. Мне даже показалось, что он продолжает осматривать все вокруг. Он был так близко, что я отчетливо уловил запах сигаретного дыма. Даже самому захотелось закурить. «Ладно, — подумал я. — Выберусь на дорогу, закурю». А самурай согнутым пальцем постучал по заднему стеклу и сказал:
— Выходи!
На его команду задняя дверца открылась, и вышла высокая стройная женщина в поблескивающем вечернем платье, шлейф которого волочился по земле. Она тащила за собой вяло упирающегося мальчонку лет восьми-девяти. Одет он был в спортивную футбольную форму. Пронесшийся по дороге автомобиль добавил резко освещения, и я содрогнулся, рассмотрев лицо ребенка. Оно было как маска! Остекленевшие глаза бессмысленно блестели, а по подбородку изо рта текла слюна! Ребенок явно был болен! А возможно, он был таким с самого рождения. Так вот почему они не хотят лишний раз показывать свое дитя на люди. Я даже проникся глубоким состраданием к самураю, как вдруг он сердито проговорил вслед женщине, уже вошедшей в калитку:
— Глаз с него не спускай и держи телефон постоянно при себе! — на что женщина зло ответила:
— Ты свое дело делай, а мне не указывай! — и закрыла калитку.
Самурай зарычал в ответ что-то нечленораздельное и сел в машину. Завел мотор и поехал в сторону Нои.
А я стоял, не шевелясь, продолжая напряженно думать. «Что-то здесь не так! Не чисто все это! Явно отдает каким-то криминалом! Самурай — очень плохой человек, это видно сразу. Женщина тоже не подарок и совсем его не боится, а, скорее всего, даже ненавидит и презирает. А ребенок? Почему он так странно выглядит? Он мог быть таким от рождения, но такого же эффекта можно ждать и от лекарств, и от наркотических средств. Может быть? Может! В таком случае, возможно, что его похитили! Точно!»
Я даже запрыгал на месте от возбуждения и в результате больно укололся в нескольких местах. Это меня немного привело в чувство реальности, и я стал выбираться на дорогу. Но мыслить стал более трезво и взвешенно: «Если это похищение, то достаточно просто дать запрос в полицию. Для меня это не проблема. Но если здесь все в порядке? Как я тогда буду выглядеть? Полным идиотом! Значит, надо первоначально выяснить о людях, живущих в этой усадьбе. И то — незаметно. У кого? Конечно же, у Фернандо! Он здесь должен всех знать. И дома он сейчас сам. Молодята (при этом воспоминании у меня неприятно заныло сердце) гуляют в ресторане, и будет вполне удобно зайти на чашечку кофе и выведать нужные сведения».
Придя к этому решению, я чуть ли не бегом кинулся к усадьбе Фернандо. И был очень удивлен, увидев во дворе оба автомобиля. «Значит, они уже вернулись? — мне не хотелось их видеть, но что поделаешь. — Дело прежде всего!» — уговаривал я себя, обходя дом по слабо освещенной дорожке. И уже хотел выйти во внутренний двор, который был залит светом нескольких ярких фонарей, но остановился у самого угла как вкопанный, услышав фразу, сказанную Карлотой:
— …Думала, мы отнесем сумки, вернемся, и я ему скажу, что Мартин мой кузен.
— Никак не пойму, зачем такие розыгрыши? — раздался ворчливый голос Фернандо. — Ведь это глупо, и…
— Но ведь он прекрасно понимает все шутки! — перебила его Карлота капризным голосом. — Я даже себе представить не могла, что он так обидится и…
— Исчезнет, словно призрак! — продолжил за нее голос Мартина. — Хотя, я думаю, он просто поднял руку и сел в первую же остановившуюся машину. А раз его нет в своей палатке, значит, сидит где-нибудь в баре и напивается с горя…
— Не суди всех по себе! — оборвала его Карлота. Потом, помолчав, с сожалением добавила: — А ведь мы хотели идти в ресторан…
— Мы? Хотели? — с иронией передразнил ее отец. — Да он чуть ли не на коленях ползал, умоляя тебя согласиться!
— Папа! — чуть не слезно возмутилась Карлота. — Еще не хватало, чтобы девушки сразу бросались парням на шею…
Но я уже не стал слушать дальше, а постепенно пятился, потом повернулся и бросился к дороге. Сердце мое от радости выскакивало из груди, мне хотелось кувыркаться, кричать, визжать и подпрыгивать. В меня словно вселился веселый ураганный дьявол, и мне явно необходимо было время, чтобы успокоиться.
«Какая удача, что я вернулся! Конечно, подслушивать нехорошо, но это редчайшее везение — получить такие карты в руки. Тем более, добиваясь взаимности у такой девушки, как Карлота. Но она тоже хороша! Как ловко все разыграла! — Я даже ничего не заподозрил! Хотя нет! Мартин-то мне понравился! Значит, я его правильно оценил и правильно к нему отнесся… А ее не раскусил только потому, что потерял чувство юмора. Да! Надо всем и всегда можно посмеяться, и тогда бы я как дурак не лазил по кустам, а сидел в ресторане. Хотя… ежевики наелся! И мальчик!» Я, вспомнив о ребенке, тут же посерьезнел, принял деловой вид и быстрым шагом направился на внутренний двор.
Вся троица молча сидела за летним столом, на котором лежали остатки ужина и почти нетронутая бутылка вина.
— Добрый вечер! — громко поздоровался я, выходя на свет из-за дома и принимая удивленный вид. — А я думал, Фернандо, ты один. Думал, Карлота и Мартин сидят в доме и… смотрят телевизор.
— Добрый вечер, дружище! — обрадовался хозяин усадьбы. — Присаживайся, я тебя познакомлю…
— Если кто-то скажет хоть слово, — угрожающе зашипела Карлота, глядя то на отца, то на заулыбавшегося Мартина. — То я за себя не ручаюсь!
— А я что? — стал отнекиваться Фернандо. — Просто хочу угостить старого друзяку своим лучшим вином, — и обращаясь ко мне: — Где же ты пропадал?
— Разыскивал так рекламируемые тобой ежевичные места, — поведал я, присаживаясь на свободное место возле его дочери. — И действительно, здесь можно собирать отменные урожаи.
— После тебя вряд ли что осталось! — Карлота оглядывала меня с ног до головы. — У тебя такой вид, будто ты съел все, что мог, а то, что не смог, тщательно вытоптал! — и сделала вид, что весело смеется.
Но ее никто не поддержал. Мужчины только улыбнулись, да и то в мой адрес, как бы извиняясь за плохое поведение своей родственницы. Я же вообще грустно посмотрел ей в глаза и печально произнес:
— Раз мне не пришлось поужинать в ресторане, пришлось пополнять жизненною энергию спелой и вкуснейшей ежевикой. Но хочу, сеньорита, вас утешить: ягод осталось еще очень много. Вы со своим женихом, — я сделал вежливый кивок в сторону Мартина, — сможете собирать по несколько ведер в день.
Теперь мужчины уставились выжидающе на Карлоту, своим молчанием явно осуждая ее действия. А та тоже молчала, видно, не в силах сообразить, как деликатнее выйти из сложившейся ситуации. Я же продолжал как ни в чем не бывало:
— Здесь совсем недалеко, через четыре поворота, мне попался заброшенный участок, чуть ли не сплошь покрытый зарослями ежевики. Даже удивительно: никто там ничего не благоустраивает, как, например, на соседнем участке: прочный красивый забор с оригинальной калиткой, ровная асфальтная дорожка, аккуратный, но довольно большой серый дом, а на зеленом газоне ни единой не скошенной травинки. Вот где образцовый порядок!
— А, знаю, знаю! — вступил в разговор Фернандо, так как Карлота продолжала упорно молчать. — Это усадьба Фергюссонов. — И следующим своим предложением ликвидировал все мои дальнейшие расспросы: — Там всегда такой идеальный вид. Жаль только, что у них дома несчастье: ребенок серьезно болен, трудноизлечимая форма детского паралича. Они его поэтому и вывозят редко, не хотят теребить душу ни себе, ни соседям.
— А мне Тереза говорила, что ребенку вроде лучше? — с сочувствием спросила Карлота. Фернандо в сомнении покачал головой:
— Процесс очень длительный. Надо время и время. Дай-то бог, чтоб им повезло. А то совсем, бедные, измучились.
Вопрос был выяснен. Мальчика никто не похищал! Так что мои домыслы и догадки оказались беспочвенны. Хорошо, что я не высказался вслух о своих подозрениях. Тогда бы точно стал полным посмешищем! Особенно для Карлоты. А интересно, как она собирается выкручиваться? Теперь только это меня интересовало. Ее отец и кузен, ею предупрежденные о молчании, наверняка тоже ждут, что она скажет, и явно не спешат ей на помощь.
Неожиданно Мартин, до этого лишь молчавший да сочувственно кивавший головой, спросил равнодушным тоном:
— Не знаете, Тереза уже здесь или только завтра приедет?
— А чего тебе от нее надо? — с подозрением спросила Карлота.
— Да так, просто спрашиваю.
— Просто спрашиваешь? — в ее тоне было явное осуждение. Мгновение она молчала, а потом, словно решившись, обратилась ко мне: — Знаешь, Андре! Я просто пошутила. Мартин мой двоюродный брат, и я бы тебе сразу сказала об этом, но ты так быстро отправился на сбор ежевики…
— Очень жаль, — я придал себе удрученный вид. — Но уже ничего не получится.
— Что… не получится? — Карлота была в явной растерянности и чуть ли не в отчаянии.
— Уже поздно! Да и в таком виде, — я показал руками на мой затрапезный вид. — Меня вряд ли пустят в ресторан. Даже с тобой. — Фернандо стал хихикать, а я протянул руку заулыбавшемуся Мартину. — Еще раз рад познакомиться! Несмотря ни на что, — я скосил в глаза в сторону Карлоты. — Ты мне сразу понравился!
— Это было отчетливо видно по твоему выражению лица, — засмеялся и Мартин тоже. — Когда ты в первый раз пожимал мне руку, оно было счастливым и безмятежным!
— Какой наблюдательный! — похвалил я от всей души.
— Ну, еще бы! — с гордостью вставил Фернандо. — Мартин у нас работает в полиции, и это его, так сказать, профессиональная необходимость.
— Да ну! — чистосердечно удивился я. — Никогда бы не подумал, честное слово. Ты скорее напоминаешь мне какого-нибудь артиста, ну или работника сферы искусства, или…
— Завсегдатая дискотек? — продолжил, смеясь, Мартин.
— Да! И это тоже, — согласился я. — С такой пышной прической… Тебя начальство не преследует?
— Где только и как только может! — признался он. — Но я держусь. Да и моей девушке нравится.
— У тебя опять новая девушка? — всплеснула ладонями Карлота.
— Ведь знаешь, девушка у меня та же самая.
— Если та же, то мог бы нас с ней познакомить! — Карлота явно была настроена поругать Мартина.
— Но ты прекрасно знаешь Терезу! — удивился тот. — Зачем вас знакомить?
— Ее-то я знаю, — подтвердила она. — Но также и знаю, что она давно не твоя девушка!
Фернандо деликатно прокашлялся и, потерев ладонями, сменил тему разговора:
— А что же мы все разговорами нашего гостя потчуем? Доця, сходи, пожалуйста, и принеси чистый стакан для Андре.
Карлота вопросительно на меня посмотрела, и я кивнул:
— Не откажусь еще раз попробовать знаменитого вина из урожая, собранного твоими ручками, — она улыбнулась, вставая, а я вдруг вспомнил о своем виде: — И, если можно, я бы хотел помыть руки.
— Да и лицо б не помешало! — пристыдила меня Карлота. — Идем, я покажу, где ты можешь умыться.
«Как же я забыл про лицо?! Оно наверняка тоже, как и руки, с синими пятнами. И никто меня до сих пор не высмеял? Хотя она и говорила о моем непритязательном виде. Да! Стыдно!» — думал я, идя вслед за девушкой на кухню. Она включила свет и спросила:
— Пойдешь в ванную или здесь?
— Конечно, здесь! — я подошел к крану и стал мылить руки. Карлота достала из шкафчика небольшое полотенце и положила возле меня.
— Вытрешься им! — а сама отвернулась к буфету и стала доставать что-то из посуды. Вот она приподнялась на цыпочки, доставая стакан с верхней полки, а я, очарованный ее фигуркой, так и замер. Внутри меня всколыхнулось что-то неподвластное, инстинктивное, и мне дико захотелось обнять ее, повернуть к себе и поцеловать. Благо, на мои руки лилась холодная вода, и это меня сдерживало. Карлота, словно почувствовав мои желания, резко обернулась, чуть не уронив стакан.
— Ты чего?
— Ничего.
— А что так на меня уставился?
— Нравишься ты мне! — после некоторой заминки выпалил я. — Очень!
— Мало ли я кому нравлюсь! — ответила она с высокомерием. — Это не значит, что…
— …Что можно тобой любоваться? — перебил я ее.
— Да!
Я тяжело вздохнул и снова взялся за мыло:
— Тогда носи паранджу и никому не показывайся!
— Не тебе указывать, что мне делать! — она демонстративно расправила плечи, и от этого ее волнующие округлости выставились вперед, еще больше распаляя мое воображение. Я чуть не со стоном отвернулся и принялся энергично мыть лицо холодной водой. Это меня чуть успокоило и натолкнуло на новую мысль. Взяв полотенце и став вытираться, я предложил:
— А давай все-таки где-то поужинаем! На кемпинге есть кафе, совсем рядом с палаткой, сменю свой вид на более пристойный. Как думаешь, ведь они работают допоздна, им нет смысла закрываться так рано? — увидев, что она колеблется, добавил: — Прогуляемся по берегу, туда и обратно. Я знаю короткую дорогу. Все равно спать еще рано…
— Твое знание местности просто поражает! — делано удивилась она и задумалась. Я продолжал ожесточенно тереть лицо полотенцем, боясь ляпнуть что-либо ненужное. Хотя в душе, помня подслушанный разговор, был уверен в ее согласии. Потом она нехотя проговорила: — Ну… не знаю. Разве что с одним условием.
— Если это зависит от меня, то с любым! — пообещал я торжественно.
— Мы пойдем ненадолго, и ты будешь вести себя идеально.
— Идеально? А это как? — я даже сразу не сообразил, что она выдвинула не одно, а целых два условия.
— А так: если мне не понравится твое поведение, я тут же разворачиваюсь и иду домой. Понял?
Невозможно было понять, что она имела в виду под словом «идеальное», но я не стал ни выяснять это, ни спорить, а просто сразу же ответил утвердительно. Тем более что про ее условия можно было поговорить и попозже. Самое главное — она согласилась!
Когда мы вышли во двор, Фернандо очень удивился, увидев нас с пустыми руками:
— Вы что, так и не нашли стакана?
— Да нет. Просто мы решили немного прогуляться и слегка где-то перекусить. На кемпинге есть кафе, да и на пляже «Чаек» тоже. Я видел.
— А! Ну, если так, то понятно! — заулыбался он.
— Мы ненадолго! — сказала Карлота равнодушным тоном. — Мартин, ты с нами?
Ее кузен увидел мою разочарованную мимику и засмеялся:
— Чтобы ты потом наговаривала на меня Терезе? Нет! Я лучше попользуюсь дядиной щедростью и попью его славного винца, — и добавил безобидно: — Тем более вы ненадолго. Пока допьем бутылочку, вы уже и вернетесь!
Карлота хотела что-то сказать, но передумала и стала спускаться к калитке. Стараясь держаться с достоинством, хоть мне и хотелось бежать вприпрыжку, я пошел за ней следом.
Ночь была прекрасна. Хоть от луны виднелся лишь маленький серпик, все вокруг отсвечивало каким-то волшебным, мягким светом, лишь между обломками скал залегли глубокие тени, да уходящий в гору лес чернел чуть шелестящей на ветру громадиной. Море, как всегда чуть неспокойное, фосфоресцировало небольшими волнами и мельчайшими всплесками. А как легко дышалось! Невозможно было не наслаждаться великолепным чистым воздухом, в котором смешивались и запах моря, и ароматы всех растений, растущих на побережье. Кое-где, недалеко от берега, виднелись огоньки рыбацких баркасов и даже больших лодок, с которых велась ночная ловля. Рыбаки не спали, стараясь получить у моря максимум всевозможных даров за свой нелегкий труд и усердие.
Но все это было для меня второстепенным фоном. На первом плане была только она — Карлота. Мы спустились к пляжу, потом пошли вдоль берега, по еще чуть теплым, от дневного солнца, камням. Попрыгали несколько раз туда и обратно через неширокую, но глубокую расщелину, пробитую за бесчисленные годы стекающими в море дождевыми потоками. Нам было весело и интересно. Карлота знала здесь почти каждый камень, и я с удовольствием слушал ее рассказы о детских годах, проведенных в этом сказочном и живописнейшем уголке Испании.
Хоть как я ни старался замедлять наш темп движения, но дошли мы к кемпингу до обидного быстро. Очутившись между освещенных домиков и палаток, мы сразу окунулись в шумный мир веселья и развлечений. Никто еще и не собирался ложиться спать, а со стороны кафе, расположенного на террасе в самой высокой точке кемпинга, вообще была слышна громкая довольно-таки музыка. И именно оттуда, когда мы шли к моей палатке, и раздались радостные крики:
— Вот он где! Андре! Андре! Что же ты проходишь мимо и не признаешься?
За столиком, у самых перил сидели Пабло, Николя и какая-то пышная красавица в мини-юбке, довольно смело открывающей ее длинные стройные ножки. Николя перегнулся через перила, чуть не падая, и принялся меня отчитывать:
— Как тебе не стыдно?! Мы тебе целый вечер вызваниваем! А у тебя телефон отключен!
— А черт! — я с удрученным видом постучал себя по голове. — Отключил его, а потом забыл включить! — Насчет отключения — была чистая правда, а вот включать его, естественно, из-за Карлоты, я и не собирался.
— Мы и гитару привезли! — добавил Пабло. — Ты, надеюсь, не забыл об обещанном концерте?
— Конечно, нет! — заверил я, припоминая всех, перед кем обещал выступить.
— Поднимайтесь быстрей к нам! — торопил Николя. — А то мы уже уходить собирались.
Пришлось подняться. Стали все знакомиться. Обнаглевшие, в моих глазах, мои лучшие товарищи даже поцеловались с Карлотой, и у меня уже было готово вырваться завистливое: что, мол, я себе сам этого не позволяю, как тут Пабло представил свою знакомую иностранку. Ее звали Лорен, она действительно была француженкой и имела рыжие волосы, и я в отместку тоже с ней расцеловался. К моему удивлению, Пабло отреагировал весьма спокойно, а вот о Карлоте я сразу и не подумал. Она как-то вся напряглась и обиженно уставилась глазами в сторону моря. «Ну, не надо было самой со всеми расцеловываться!» — злорадно подумал я, услужливо пододвигая ей кресло. Сам даже не стал садиться, а нагнулся к ее ушку и прошептал:
— Я сбегаю в палатку переодеться, — на что она равнодушно повела плечом:
— А мне-то что? — тогда я, уже громче, обратился ко всей компании:
— Я хочу вас всех угостить в честь моего приезда! Николя, Пабло, закажите все самое лучшее, что здесь есть, а я тем временем отлучусь в палатку сменить рубашку, — и уже собрался уходить, но Карлота меня остановила:
— Самое лучшее здесь — самое дорогое! Не слишком ли накладно будет для простого грузчика?
Мои друзья уставились на меня недоуменно-вопросительно.
— Да я проболтался Карлоте, — стал объяснять я покаянным тоном. — Что работаю на перевозках.
— А-а! — понимающе протянул Пабло. А потом добавил с ехидством: — Мог бы что-нибудь и соврать. Например, что ты — частный детектив!
И первым громко засмеялся. К нему присоединился и Николя. Но их неожиданно перебила Лорен, заговорив с французским акцентом, сильным и приятным голосом:
— А я уверена: не имеет значения, кем работает мужчина. Лишь бы он был любвеобильным, щедрым и добрым.
Какое-то время мы все молча на нее смотрели, осмысливая сказанное применительно к нам, здесь находящимся. Первым, как ни странно, заговорил Николя:
— Спасибо, мадемуазель! — он привстал и галантно поцеловал ей ручку. И с пафосом добавил: — Только истинная женщина может правильно оценить настоящего мужчину!
Теперь уже Пабло с недовольным подозрением уставился на Николя:
— И кто бы мог подумать?!
Я не стал дожидаться продолжения их диалога, а кивнул на гитару:
— Настроена? — Николя мог это делать, но ответил неуверенно:
— Вроде бы…
— Давай проверь, а ты, Пабло, заказывай, у тебя отличный вкус и знания в кулинарии. А вы, девушки, засекайте время — через три минуты начнется концерт. Ну, по крайней мере, попытаемся начать! — и бросился к своей палатке.
Концерт действительно начался в намеченное время и хоть часто прерывался пышными тостами и оценками подносимых горячих и холодных блюд, произвел очень хорошее впечатление. Меня очень радовало, что Карлота была приятно удивлена, как моими произведениями, так и исполнением разнообразных шлягеров. Да и не только ей понравилось. Почти после каждой песни из-за соседних столиков слышались одобрительные аплодисменты. Официанты даже выключили наружные колонки, чтоб мне не мешала музыка, а их шеф, от имени заведения, презентовал на наш столик бутылку великолепного шампанского.
Но больше всех мною восхищалась Лорен. Вернее не мной, а моими произведениями. Она делала это так непосредственно, что ей прощались даже громкие выкрики и повизгивание. Она шумно выкрикивала: «Бис! Браво!», а после одной из моих авторских песен вообще вскочила и прямо-таки расцеловала, в том числе и в губы. За соседними столиками в ответ на это раздались одобрительные посвистывания и улюлюканья. Но за нашим столиком это понравилось разве что только Николя. После того, как Лорен уселась на свое место, он восхищенно похлопал меня по плечу.
— Молодец! Теперь буду собирать деньги на покупку музыкальной студии и стану выпускать диски с твоими песнями. Уверен: я заработаю неплохой капиталец! Если ты, конечно, уже не заключил контракт с какой-нибудь солидной акулой музыкального бизнеса.
— Пока еще нет! — заверил я его. — Ты будешь первым. Если, соответственно, согласишься выплачивать мне определенную сумму от прибыли.
— Сколько? — деловито спросил Николя.
— Ну… скажем, процентов… 90 %! — Увидев, как лицо моего одноклассника вытянулось от возмущения, я снисходительно добавил: — Видя твою неописуемую радость, я, так и быть, соглашусь на 95 %!
— К-какое с-счастье! — стал заикаться Николя под смех присутствующих. — Хоть м-мы с то-обой хорошо з-знакомы, но д-даже я не ожидал от т-тебя та-акой щедрости!
— Ты ведь знаешь, — покрылся я румянцем скромности, — что ради нашей дружбы я готов на все! Тем более, если есть возможность помочь нажить тебе «неплохой капиталец»!
— Или полностью обанкротиться! — в тон мне продолжила Карлота и встала. — Извините, но мне пора идти домой, я ведь вышла всего на часик. Огромное спасибо за угощение и за компанию. Очень рада была с вами познакомиться!
— Давайте мы вас подвезем! — предложил Пабло. — Мы ведь на машине сюда приехали, — и тоже встал с явным разочарованием, что вечеринка заканчивается так быстро. Я тем временем подозвал официанта и стал расплачиваться.
— Да нет, спасибо, здесь напрямик по берегу совсем рядом, — отказалась Карлота от предложения проехаться.
Я тоже извинился, пояснив причину нашего ухода: мол, папа будет волноваться, взял гитару, подхватил элегантно Карлоту под руку и, попрощавшись до завтра, пошел с ней к берегу. Все-таки мне хотелось побыть с Карлотой наедине. В шумной компании у меня не было возможности уделять ей все свое внимание. Тем более что пришлось так много петь.
— Интересно было бы узнать твое мнение, — проговорил я, когда мы вышли за территорию кемпинга.
— О чем?
— О концерте. Или все еще думаешь, что я способен играть только на губной гармошке?
— Да нет, всем понравилось!
— А тебе? Я ведь в первую очередь играл только для тебя.
— Да, я заметила восторженные отзывы публики, — при этом она высвободила локоть из моей ладони. — Они до сих пор видны на твоем лице… в виде губной помады.
Я поспешно достал платок и вытер им щеки и губы. На белой ткани действительно обозначились розовые пятна.
— Отчего же ты мне сразу не сказала? — упрекнул я.
— Думала, ты на прощанье опять с ней целоваться будешь, все равно замажешься!
— Ничего подобного! — Мне было даже досадно. — Ты ведь прекрасно видела: не собирался я с ней целоваться.
— А что ты передо мной оправдываешься? — удивилась Карлота. — Я тебе кто, жена?
— Во-первых, я не оправдываюсь, а отвечаю на несправедливые обвинения. А во-вторых, — мне удалось поймать прохладные пальцы ее ладошки, — мне действительно очень хочется, чтобы ты была моей женой!
Сказав это, я даже испугался. И хорошо, что мы уже зашли в полосу прибоя, где было очень темно и нельзя было рассмотреть мое враз охваченное жаром лицо. Даже пальцы Карлоты в моей руке показались неожиданно горячими и обжигающими.
— Я ведь уже говорила: мало ли кому что хочется! — она выдернула с небольшим трудом свою ладошку и резко ушла вперед, ловко перепрыгнув с одного камня на другой. Но тон, каким она мне это сказала, какой это был тон! Он был волнительно-нежно-мурлыкающий! Я почувствовал, как сердце мое забилось еще быстрей и аритмичнее. В несколько прыжков я догнал Карлоту, как раз возле самой расщелины. Она стояла на краю и не решалась прыгать. Я, не задумываясь, перескочил на другую сторону и, положив гитару в сторону, сказал:
— Прыгай, я тебя поймаю!
Она будто бы вспорхнула мне навстречу, и я ее поймал. И сделал это сверхудачно! Она прикоснулась ко мне всем телом, а ее руки оказались у меня на плечах. Так и не дав ей дотронуться ногами земли, я замер, прижимая ее тело к себе все крепче и крепче. Даже в темноте я отчетливо видел широко открытые блестящие глаза и обрамленное пышными, распустившимися волосами лицо. И губы! Полуоткрытые, манящие, зовущие к себе губы! И я их поцеловал! В тот же миг мои глаза заволоклись туманом, в ушах раздался набатный звон, а голову заполнил такой сладостный и неистовый дурман, что я от всех этих удовольствий даже пошатнулся, и мы чуть не упали. Пришлось опустить Карлоту, и при этом наш поцелуй непроизвольно прекратился. Я судорожно несколько раз втянул в себя воздух, пытаясь одновременно унять непонятную дрожь в руках и коленках. Девушка замерла в моих объятьях, будто чего-то ожидая, а я, только сейчас почувствовав запах ее волос, прижался к ним щекой, и на меня нахлынула новая волна истомного блаженства, которого я не испытывал никогда ранее в жизни. Неожиданно тело в моих объятиях встрепенулось и напряглось.
— Там кто-то есть! — тихо прошептала Карлота мне в самое ухо. Я резко повернул голову и действительно увидел в тени скалы два огонька от прикуренных сигарет. Там кто-то сидел и наблюдал за нашим первым поцелуем! И они даже не прятались. Вот огонек одной из сигарет описал плавную дугу и упал в воду, а из-под скалы раздался негромкий мужской смешок. Услышав, как я прокашлялся, Карлота схватила меня за руку:
— Идем отсюда! Может, мы кому-то мешаем?
А действительно! Скорей всего там сидит какая-нибудь парочка и от души радуется за нас, ведь вряд ли они нам завидуют или, что еще хуже, насмехаются. Увлекаемый за руку, я сделал шаг и чуть не наступил на гитару. Если бы не это, мы бы ее наверняка забыли. Я улыбнулся, поднимая шестиструнную: «Ну, еще бы! Теперь я точно знаю, что такое „потерять голову“»!
Мы быстро прошли оставшуюся часть берега, хоть мне и страшно этого не хотелось. Но Карлота тянула так настойчиво, что я был не в силах ей противиться. Только когда мы подошли к калитке, она остановилась и спросила:
— Ты что, целовался первый раз в жизни?
Я хоть и смутился от ее вопроса, ответил без тени сомнения:
— Да! Первый раз! — увидев, как она в недоверии склонила голову набок, объяснил: — Те поцелуи, что были раньше, о них даже не стоит вспоминать — это были не настоящие.
Видимо, удовлетворенная моим ответом, Карлота повернулась и ловко проскользнула в полуоткрытую калитку. За ней было уже совершенно светло от ламп, светящих со двора, но что было делать? Не торчать же здесь, даже не попрощавшись! Пришлось и мне подняться за ней по дорожке. Девушка ждала возле самой двери, и стало понятно, что моя мечта поцеловаться вновь пока неосуществима. Но попытку я все-таки сделал:
— Я думал, мы еще хоть немножко прогуляемся.
— Уже все спят! — Карлота приложила палец к губам. — Не шуми! Приходи завтра с утра, пойдем купаться, — увидев мое разочарование и поникший вид, улыбнулась: — Или ты завтра занят и не придешь?
— Конечно, приду! — выпалил я чересчур быстро. — Но… — я не знал, как мне высказать все, что думаю, и вдруг, сообразив, в ужасе воскликнул: — Но ведь до завтра — целая ночь!
— Вот и хорошо! — она говорила тоном учительницы. — Отдохнешь, наберешься сил, — и лукаво добавила: — Остынешь!
— Вряд ли! По-моему, мне гарантирована бессонница! Буду сидеть у моря и петь серенады…
— Зря! Ночью все порядочные люди спят. Чего и тебе желаю. До завтра! Пока! — и дождавшись моего невнятного «Пока!», она скрылась за дверью. А я стоял и не знал, что мне делать: то ли прыгать от радости, то ли выть от тоски и душевного томления.
Неожиданно дверь открылась, вышла Карлота, бесцеремонно взяла у меня из рук гитару и, поворачиваясь, как бы мимолетом, чмокнула меня в щеку. Уже закрывая за собой дверь, пояснила:
— Гитара тебе сегодня уже не нужна. Да и будешь идти в темноте, оступишься, поломаешь инструмент. А так все равно ведь утром идти с гитарой сюда, на девять часов. Да и люди без твоих серенад будут спать спокойнее! До скорого! — и закрыла дверь, кажется, даже на замок.
Ну, надо же! И гитару забрала! Но я спускался к морю и счастливо улыбался. Конечно, я бы сразу не заснул. Наверняка бы терзал струны чуть ли не до рассвета. И кто бы угодно мог мне составить компанию. Мне казалось, Карлота об этом тоже подумала. Ну что ж! Тогда спать!
И я решил разрядить свое возбужденное тело хоть небольшой, но спринтерской пробежкой. Поэтому рванул из всех сил по тропинке, идущей над скалами прибоя, в сторону залитого огнями кемпинга.
Утром я бежал назад той же дорогой, но с еще большей скоростью! Ибо почти проспал! Виной тому было то, что я все-таки долго не мог уснуть. Может, с непривычки на жестковатом матрасе, а может, из-за своих мыслей, сонмом навалившихся на меня и долго терзавших мое взъерошенное состояние. Что интересно и особенно было для меня странно, так это чувство, что я упустил или забыл о чем-то очень важном и существенном. Удивленный осознанием этого факта снова, раз за разом вспоминал и анализировал все, со мной происшедшее за последние сутки. Но мне мешала сосредоточиться одна и та же картина: яркие, блестящие глаза Карлоты и ее горячие, манящие к себе губы. И заснул я, лишь отбросив свои сомнения и остановившись только на этой картине. А когда засигналил будильник на мобиле, я автоматически его выключил, желая досмотреть чудесный сон. А снилась мне она! Да так снилась!..
Поэтому, когда я вскочил без десяти девять, то заметался, как угорелый. Побросал в сумку все, что успел, из необходимого и бросился к дому Карлоты. Хорошо хоть близко, хоть успел вовремя!
Подбежав к калитке, на правах завсегдатая привычно ее открыл и бодрой трусцой стал подниматься к дому, во дворе которого никого еще не было видно.
Каково же было мое удивление, мягко выражаясь, когда сзади раздался громкий лай, перемежающийся злобным рычанием. Я на бегу оглянулся и увидел несущуюся на меня овчарку. Собак я вообще-то не боюсь, потому что хорошо знаю их повадки. Но как раз поэтому всегда веду себя возле них с надлежащей осторожностью.
В сложившейся ситуации нежелательно было предпринимать что-либо другое, кроме как остановиться, замерев, боком к приближающейся собаке. Когда той оставалось до меня несколько метров, краем уха услышал громкий мужской голос:
— Назад! Нельзя!
Овчарка услышала команды и сбавила темп. Но все-таки добежала до меня и понюхала мою руку. Мне, правда, в первый момент показалось, что она эту руку откусит, но она этого не сделала. А потом вообще завиляла хвостом и побежала к двери дома. Проводя ее облегченным взглядом, я увидел улыбающегося Мартина в парадной полицейской форме.
— Привет! Хорошо бегаешь! — похвалил он.
— Привет! Я б на тебя хотел посмотреть, когда тебя собаками травить станут! — ответил я возмущенно, ставя сумку на стол.
— Никто тебя не травил, сам виноват: врываешься на территорию, а по сторонам не смотришь! — вообще-то он был прав, мое упущение.
— А почему при параде?
— На праздник положено надевать лучшее! — напомнил Мартин о выходном.
— Ух, ты! — делано удивлялся я, осматривая его со всех сторон. — Даже пистолет есть! Настоящий?!
— Нет, игрушечный! — пошутил Мартин, на что я тут же среагировал:
— Дай поносить! — он снисходительно хмыкнул, но я стал настаивать: — Ну, дай! Тебе что, жалко? У-у! Жадина!
В этот момент из дома вышли Фернандо, в шортах и в свободной полосатой майке, и Карлота, в купальном костюме и с гитарой в руке.
— Кто здесь жадина? — спросила она, щурясь от яркого солнечного света.
— Мартин! Пистолет не дает, — пожаловался я.
— А, он такой. Настоящий скупердяй. Мне тоже не хочет давать…
— Да идите вы… купаться! — рыкнул Мартин, но тут же сменил тон на заискивающий: — Единственная просьба — когда приедет Тереза, позвоните мне.
— А дашь пистолет поносить? — одновременно спросили мы с Карлотой, не сговариваясь. И засмеялись, глядя вслед Мартину, который, безнадежно махнув на нас рукой, свистнул собаке и побежал, видимо, к машине. Он явно не мог опоздать на работу.
— Это у него служебная? — спросил я о собаке.
— Скорей личная, — сказал Фернандо. — Она хоть и состоит на пайке в полицейском участке, большее время без дела мается. Или для развлечения чаще пригодна: все с ней поиграть любят. А ты как, Андре, выспался? Или сочинял «Морское танго»?
— Ну, прям-таки и сразу! — возразил я. — Да и гитару… — хотел объяснить, но запнулся, увидев строгий взгляд Карлоты. — …Забыл!
Фернандо, услышав мое объяснение, обрадовался, как ребенок.
— Значит, правильно вчера кто-то подметил, что ты стал жутко старым: уже и склероз до тебя добрался.
— Ну, ничего! — Карлота дала мне гитару. — Врачи рекомендуют: лучшее лекарство от старческого склероза — солнечные и морские ванны! За мной, старички! На пляж! — и первой побежала к морю. Я схватил сумку и бросился ее догонять. За нами побежал и Фернандо с явным намерением тоже искупаться. Внизу Карлота попробовала воду и зябко поежилась:
— Какая холодная! Северное течение сегодня победило.
— Солнце светит вовсю, и вода прогреется, — предположил я.
— Вряд ли. — Карлота скептически шлепала подошвой ступни по убегающей морской волне. Потом обратилась к отцу, который неспешно к нам приближался: — О! Это ты? И так быстро!
— Ну, мне спешить некуда! — чуть ли не с обидой ответил Фернандо. — Да и зачем мне бегать? К тому же по песку, — он указал рукой на пляж, — бегать неудобно.
— Очень даже удобно! — возразил я. — Просто надо знать один секрет, который дает прямо-таки поразительные результаты.
— В каком смысле, результаты? — заинтересовался Фернандо.
— Ну, например, зная этот секрет, ты бы мог прийти к финишу раньше, чем, допустим, Карлота.
— Ну, ты скажешь! — девушка скептически заулыбалась, уперев кулачки в свои бедра. — Это уже явная ерунда! Даже если забыть о разнице в годах, напомнит о себе в соревновании солидный животик, да и пристрастие излишнее к алкоголю и табаку.
— Раньше я тебя всегда обгонял! — напомнил ей отец.
— Ха! Когда это было? Двадцать лет назад? Или когда я вообще ходить не умела?
— Да я и сейчас быстрее бегаю! — хвастливо заявил Фернандо, пытаясь втянуть живот. — Просто мне не хочется… тебя расстраивать.
— Какой заботливый отец! — она с умилением всплеснула руками.
— Да я на полном серьезе говорю! — стал я настаивать. — Есть такой секрет. Если хочешь, Фернандо, я тебя научу. Потом устроим соревнование, и все будет выяснено.
Видя полнейшее недоверие на лице Карлоты и явное сомнение в глазах Фернандо, я увлек последнего в сторону и стал объяснять суть моего секрета. Увидев, что его дочь напряженно прислушивается к нашему заговорщическому шепоту, мы демонстративно отошли еще на несколько метров. Наконец все нюансы были объяснены, и Фернандо все понял. Его только беспокоил маленький аспект, и он меня предупредил:
— Ты смотри мне, очень аккуратненько!
— Обещаю: буду обращаться, как с родной дочерью! — заверил я.
Потом, для отвода глаз, мы присели на песок и, закрывшись спинами от любопытных взглядов нашей красавицы, проделали насколько движений, ладонями ковыряясь в песке. Делая вид, что якобы я передаю и обучаю неким деталям секретного бега. По истечении еще нескольких минут, самодовольно и многозначительно улыбаясь, мы вернулись к Карлоте, и я взял на себя обязанности распорядителя и организатора соревнований.
— Фернандо готов с тобой померяться силами! — начал я торжественно. — Но!.. Не просто так, а на спор. Если он выиграет, то ты исполняешь его желание.
— А какое именно?
— Желание несложное, — успокоил ее отец. — Завтра ты дежуришь по дому вместо меня и готовишь все те блюда, которые я закажу.
Глаза Карлоты расширились от возмущения. Но потом она их сузила и, наклонив голову, стала рассматривать нас с подозрением. И я решил ее позлить:
— О! Смотри! Уже испугалась!
— Ладно! — она тут же согласилась. — Но если я выиграю, у меня тоже есть одно желание, — увидев, как мы уставились на нее выжидающе, сообщила: — Завтра с утра ты, папа, нанимаешь для меня инструктора с виндсерфингом, и я буду учиться кататься. Согласен?
Теперь уже Фернандо, с прекрасно разыгранным сомнением, уставился на меня.
— Не дрейфь, старина! — подбодрил я его. — Я уверен в твоей победе! — и похлопал поощрительно по плечу.
— Согласен! — решился Фернандо. — Командуй!
Я тут же стал организовывать соревнование. Начертил полосу на песке, потом, осмотревшись, начертил новую, направляя забег в другую сторону.
— А почему именно туда? — возразила Карлота.
— Будете бежать против солнца, — деловито ответил я и пояснил: — Так тебе будет трудней сразу рассмотреть суть секрета. А то ты тоже могла бы им воспользоваться и выиграть, — увидев, как она пренебрежительно фыркнула, я делано заметался, устанавливая «спортсменов» на старте. — Так! Начинаете движение по моей команде, на счет «три». Победителем считается тот, кто первым коснется вон того камня, — я указал рукой на одиноко торчащий валун на краю пляжа, метров за сорок. — Все! Приготовились…
— А… — начала было Карлота.
— Все! Никаких больше дискуссий: трус не выходит на старт. Итак… Карлота! Не заступай за линию! — я перебежал на ее сторону, и она теперь видела только приготовившегося к бегу папашу. — Вот так! Приготовились! Раз, два, три!
Но еще перед тем как скомандовать «три», я крепко обхватил Карлоту сзади за плечи, прижимая ее руки к телу, следя за тем, чтобы она не могла меня ударить ногами. Фернандо рванул к финишу в гордом одиночестве. Карлота ничего не могла понять в первый момент и только отчаянно пыталась вырваться из моей хватки. Когда же сообразила, в чем дело, то принялась визжать и царапаться, и я тут же отпустил ее. К тому времени ее отцу осталось пробежать всего лишь несколько метров.
— Давай, Фернандо! Ты лидируешь! — успел выкрикнуть я и бросился убегать от разъяренной Карлоты. Мне повезло, что она споткнулась и грохнулась на песок. В отчаянии она стала хватать его горстями и швырять в мою сторону.
— Так нечего! Так нечестно! — только и могла она вымолвить от возмущения. Фернандо тем временем коснулся демонстративно финиша и, высоко поднимая коленки, стал возвращаться в нашу сторону. Я же бегал вокруг рассерженной девушки на безопасном расстоянии и ликующим тоном комментировал:
— Ура! Финиш! Забег завершился с подавляющим отрывом! Победил, как всегда, всемирно известный ветеран, опытнейший бегун по песку — прославленный Фернандо!
— Так нечестно! Это обман! — продолжала твердить Карлота, в бессилии стуча кулачками по песку.
Ее отец, пробегая мимо нас и раздавая во все стороны воздушные поцелуи якобы окружающей нас публике, деловито заметил:
— Уговор есть уговор! Я первым коснулся камня! Ох! Я завтра объемся разной вкуснятины! — и продолжил бег в сторону скал, среди которых я целовался этой ночью с Карлотой.
Она сидела на песке и уже немного успокоилась. Хоть весь вид ее был обиженный и надутый. Я подсел рядом и нежно смахнул песчинки, прилипшие ей на локоть.
— Не расстраивайся, я не сомневаюсь, что ты бегаешь лучше всех.
— Предатель! — выдавила она через плотно сжатые губы.
— Ну, зачем так? — я старался говорить самым миролюбивым тоном. — Для нас это шутка, а твоему отцу приятно. Видишь, как он воспрял духом, глянь, как он резво перепрыгивает с камня на камень. А ты его в старики пытаешься записать. Ну и меня, его друга детства, тоже.
Карлота посмотрела на меня строго и сердито, но потом не выдержала, улыбнулась и отвела взгляд на море.
— Для тебя это шуточки, а мне завтра целый день на кухне торчать. Папа любит очень изысканные кушанья.
— А черт! — расстроился я. — Об этом-то я и не подумал! Ну ладно. Раз есть моя в этом вина, готов весь день тебе помогать: чистить картошку, резать мясо или что там еще?
— Я себе представляю, — теперь она уже не сдерживала улыбку, — какой из тебя был бы помощничек.
— Готов делать, что угодно, — подтвердил я, одновременно кладя свою руку на ее прогретую солнцем спину. — Лишь бы… быть все время с тобой… все время… видеть твои глаза… — я прижался губами к ее гладкому, приятно пахнущему плечику. — Лишь бы…
— Андре! — мы одновременно вздрогнули от неожиданно раздавшегося крика и подняли головы. Фернандо бежал назад с еще большей скоростью, чем при соревновании, размахивая взволнованно руками и продолжая выкрикивать мое имя. Хоть в душе я был раздосадован тем, что был прерван такой приятный и интимный момент, но прекрасно понял — что-то случилось. Мы вскочили, намереваясь бежать навстречу, но Фернандо еще сильнее замахал руками, показывая, чтобы мы оставались на месте.
— Телефон! Где твой телефон? — выкрикнул он, задыхаясь от бега.
— Здесь! — я бросился к сумке и достал мобиль. — А что случилось?
— Карлота! Звони Мартину! — приказал Фернандо вместо ответа. Подбежав к нам, схватился рукой за сердце: — Уф! Ну я и набегался, до конца жизни хватит!
Карлота тем временем набрала номер, немного подождав, спросила:
— Алло, это ты, Мартин? — и тут же передала телефон отцу. Тот приставил телефон к уху, прислушался и недовольно скривился:
— При чем тут Тереза? Ты на службе или только о девчонках думаешь?…Конечно, случилось! Я не стал звонить в 112, а звоню сразу тебе: возле нашего пляжа, в камнях, труп… Да нет, не похоже, вряд ли это купальщик. Полуодетый, а на затылке огромная рана! — он с минуту слушал, вероятно, наставления своего племянника. — Хорошо, все понял. Мы с Андре присмотрим за местом. Ждем! — выключил мобиль и вернул мне. — Держи при себе, может пригодиться. И идем со мной, проследим там, чтобы ротозеи все не затоптали. А ты, доця, иди домой. Сейчас сюда понаедет людей нужных и ненужных тьма-тьмущая.
— Я с вами! — завозражала Карлота, но я встал у нее на пути.
— Тебе не стоит идти. Наверняка это малоприятное зрелище.
— А ты откуда знаешь?
— Просто поверь мне. А я постараюсь побыстрей к тебе вернуться и все рассказать, — я взял ее за руку. — Хорошо?
— Ну, ладно… — она согласилась с явной неохотой. — Но я буду здесь!
— Договорились! Так будет даже лучше, я смогу тебя оттуда всегда увидеть, — и, пожав ее пальчики, отправился догонять Фернандо, который уже доходил до края пляжа.
Зайдя с ним в скалы, мы подошли к той самой глубокой расщелине, так памятной мне после вчерашнего вечера.
— Я хотел перепрыгнуть, — стал рассказывать Фернандо. — Но когда увидел тело внизу, чуть сам туда не свалился.
Мы осторожно стали на край и заглянули вовнутрь. Там лежал труп крупного, мощного мужчины. То, что это был труп, было ясно с первого взгляда по неестественному его положению. Вдобавок кисть одной руки была придавлена телом, а ее локоть нелепо торчал вверх. Вторая рука находилась перпендикулярно корпусу, и с ее запястья свисала неснятая до конца, очевидно в спешке, рубашка. На затылке лысый череп был раскроен чуть ли не до основания и покрыт черной запекшейся кровью.
— Скорей всего, туда его уже сбросили мертвым, — высказал я свои наблюдения вслух. Фернандо спросил с удивлением:
— С чего ты взял?
— После падения он даже не шевельнулся, — объяснил я, внимательно осматриваясь вокруг. — Вот под этой скалой прошлой ночью сидело двое, когда мы с Карлотой возвращались с кемпинга. Мы здесь тоже перепрыгивали, — при этих словах Фернандо поежился, словно от холода. — Смотри! — я указал рукой нам под ноги. — Видишь кусочек лака? Это, видать, с моей гитары, я ночью ее чуть не растоптал. Мы здесь немного постояли, а когда увидели, что не одни, — ушли. Подумали: какая-то парочка уединилась. Интересно, в какое время покинул свет этот мужчина? Возможно, это связано с теми, на кого мы здесь ночью натолкнулись.
— А утром ты как, здесь проходил?
— Вон там, чуть выше, по тропинке. И не шел, а бежал. Проспал, боялся опоздать. Ночью, в кемпинг, тоже там же возвращался. И, кстати, тоже бегом.
— Ну, я-то на спор бегаю, — задумчиво сказал Фернандо, прислушиваясь к раздавшемуся вою полицейских сирен, доносящихся с невидимой отсюда из-за леса дороги. — А ты чего спокойно не ходишь? Да еще ночью?
— Тело должно быть всегда в норме, — ответил я отрешенно. Мне вдруг в голову пришла мысль, совершенно не стыкующаяся с окружающей нас обстановкой. И я стал быстро задавать вопросы: — У этих, как их, Фергюссонов, больной ребенок. Это мальчик?
— Да! — ничего не понимая, ответил Фернандо.
— Лет восьми-девяти?
— Да…
— Пока все сходится. А он ходит сам или его возят в коляске?
— Когда как… иногда и сам ходит.
— Ну а зачем тогда одевать его в футбольную форму?
— Кого? — ошарашенно переспросил Фернандо.
— Этого ребенка! Я видел, как его вчера завела в дом какая-то женщина. А подвез их к калитке тот самый, самурай, с «Ровером» которого ты столкнулся слегка вчера утром, в Ное.
— Да Фергюссонов вообще сейчас нет дома! — чуть ли не с возмущением стал он мне объяснять. — Они уехали на все лето с ребенком в какой-то санаторий.
— Вот и я говорю, странно тогда получается: их нет, а ребенок есть, да еще и в очень дивном виде.
— А свой особняк, — продолжал с нажимом Фернандо, — они кому-то сдали в аренду. Я не вижу в этом ничего странного, если у тех тоже дети оказались. И вообще: при чем здесь это? Не пойму твой нездоровый интерес!
— Естественно, что это с сегодняшним событием никакой связи не имеет. Просто мне ночью не спалось из-за того, что я что-то упустил. А сейчас, даже сам не пойму почему, вспомнил эту странную деталь в его одежде. Ведь дебилов так не одевают?! — последнюю фразу я сказал не то утвердительно, не то вопросительно.
Но Фернандо меня уже не слушал. Он призывно махал рукой спускающимся к морю полицейским, среди которых был и Мартин со своей собакой. Через минуту нас окружила деловитая суета, и меня, поблагодарив за содействие, вежливо вытолкали с места происшествия. Я не стал им навязываться в помощь, прекрасно зная склонность полиции совершенно игнорировать мнение таких, как я, и отправился к Карлоте.
— Ну, что там? — встретила она меня вопросом.
— Как я и предполагал — ничего приятного. Ему грохнули чем-то по голове и, похоже, пытались после этого раздеть. Ну, а в остальном это уже прерогативы Мартина и его коллег. Хотя уверен: нас они еще будут опрашивать.
— Почему? — забеспокоилась она.
— Да потому, что убийство может быть связано с той парочкой, которую мы видели там этой ночью. И возможно, под скалой сидело двое мужчин.
— Ты знаешь, — вздрогнула, вспоминая, Карлота. — Мне почему-то тоже так ночью показалось. Влюбленные не прячутся в самые темные места. Правда?
— Ты совершенно правильно подметила! — похвалил я ее сообразительность. — Хотя от нас они не сильно-то и прятались, но в тот момент у них, возможно, были другие расклады. А пока, — я взглянул на воду и потер руки, как бы согреваясь. — Немного рановато делать окончательные выводы, подождем мнение патологоанатома о времени смерти. А сейчас предлагаю искупаться. Все-таки мы сюда пришли именно поэтому!
— Да мне как-то еще больше купаться расхотелось, — она поежилась и посмотрела в сторону копошащихся полицейских. — Тем более, когда там, совсем рядом… — я проследил за ее взглядом и удивился:
— Ого! Да сюда что, полиция со всего побережья решила съехаться? А отдыхающих-то сколько набежало! Неужели им так интересно?
— Папа был прав, когда говорил, что сюда все приедут. Событие для этого места явно неординарное, — она пристальней вгляделась в новые фигурки, спускающиеся к скалам. — Вон, даже крупное начальство не поленилось примчаться. И все в парадной форме! Потому и посторонние потянулись на шум дождя. Даже дети со всей округи сбежались.
— Ладно! Там все ясно. А я предлагаю все-таки искупаться. — Увидев сомнение у нее на лице, я решительно взял ее за руку. — Если не хочешь здесь, давай отойдем немного дальше, в другую сторону. Пошли за те большие камни.
И подхватив сумки и гитару, потянул Карлоту за собой.
Часа полтора нас никто не беспокоил. Но когда мы в очередной раз выскочили из довольно-таки холодной воды на солнышко, возле нас появился Мартин. На его лице читалась нескрываемая зависть.
— Как вам хорошо! А я совсем запарился!
— Так раздевайся и прыгай в воду! — посоветовала Карлота.
Он посмотрел на нее с укором, снял фуражку и вытер вспотевший лоб.
— Я бы с удовольствием, но! Вряд ли сегодня удастся отдохнуть. В связи с этим событием дел очень много, — он присел на камень поближе к нам и достал блокнот. Я при этом успел незаметно подморгнуть Карлоте, намекая на намечающийся опрос свидетелей.
Лицо Мартина тем временем приняло озабоченно-сосредоточенный вид, и он даже прокашлялся, как перед долгой речью.
— У меня к вам несколько вопросов. Хочу просто уточнить один-два нюанса.
— Не стесняйся, — подбодрил я его. — Спрашивай, что угодно!
— Мне нравится подобное желание сотрудничать! — обрадовался он. — Вот поэтому давай с тебя и начнем. Свою кузину я знаю прекрасно, а тебя только по имени. Мне нужны твои полные данные: имя, фамилия, где живешь? — Я ему все рассказал, и он старательно записал. Хоть он и пытался, но не мог скрыть своего удивления:
— Так ты не испанец?
— Надеюсь, ты не из ультра? — отпарировал я. — Те слишком не любят иностранцев даже с одинаковым цветом кожи.
— Ну что ты, — смутился Мартин. — Просто я даже вначале и не сомневался, что ты урожденный мадридец. Говоришь-то совсем без акцента.
— Конечно! Я ведь в Испании с тринадцати лет. В школе лучше всех учился. А язык так вообще усваивал феноменально. Да и родной не забыл: почти каждый год мы на Украину ездим. И дома на нем говорим. Хоть в первые годы было наоборот: для лучшего изучения говорили только на испанском.
— Тогда понятно, почему я тебя за столичного жителя принял. — Мартин многозначительно переглянулся с Карлотой. Потом спросил: — Где работаешь?
— На перевозках. Фирма называется «Пилигрим».
— И как работенка, справляешься?
— Не пристало самому себя хвалить, — ответил я скромно, взглянув на усмехнувшуюся Карлоту. — Позвони моему шефу и спроси у него. — Я назвал ему номер телефона, который был тут же записан в блокнот.
Фирма по перевозкам была нашим превосходным прикрытием. Руководил там один славный дедуган, и я совсем недавно узнал, что он является родным дядей нашего шефа. Мы все числились в списках у старика и даже иногда работали у него для отвода глаз. Но в основном мы использовали большущие грузовики для своих целей. И очень неплохо использовали.
По промелькнувшей у Мартина задумчивости я понял: он обязательно позвонит и будет интересоваться моей работой. И не только по долгу службы, так как он при этом взглянул на Карлоту.
— А теперь расскажи, что и где вы видели прошлой ночью.
После моего рассказа он задал самый наверняка коварный, по его мнению, вопрос:
— Во сколько ты ушел от Карлоты?
В ответ я только развел руками, но тут она сама за меня ответила и назвала точное время, добавив при этом:
— Андре решил оставить гитару у меня, и когда я клала ее в шкаф, посмотрела на салонные часы.
Мартин что-то подсчитал в своем блокноте, а потом долго смотрел на дом, берег и кемпинг. Я не выдержал и усмехнулся:
— Что, прикидываешь, смог ли бы я за те несколько минут добежать до палатки, по пути оглушив да еще и попытавшись раздеть огромного детину? Добавь к этому время на то, что надо было успеть поссориться до такой степени.
— У тебя есть кто-то, кто видел, как и во сколько ты возвращался в палатку?
— Да меня видели десятки людей! И обратили внимание, тем более что я бежал. Ты ведь уже не одного опросил, раз знаешь время моего пробега.
Мартин явно был удивлен, так как брови его приподнялись вверх, но он меня еще больше расположил к себе тем, что одобрил мою догадливость и наблюдательность. Более того, он даже разоткровенничался и сообщил то, что ему было известно.
— По всем предварительным данным, складывается этакая картина. Вначале в скалы, пройдя по дороге сверху, направилось двое, крупного телосложения, мужчин. Через минут сорок туда же прошли и вы, с гитарой. Через двадцать пять минут ты, Андре, на всех парах забежал на кемпинг. А еще через три минуты из скал вышел только один из вышеописанной парочки и, явно придерживаясь самых темных мест, быстрым шагом ушел по дороге вверх. Там ведь есть паркинг, и, по всей видимости, он оттуда и уехал на каком-нибудь авто. Ибо никто его раньше не видел среди отдыхающих.
— Откуда такая подробная информация? — поинтересовался я.
— На самом краю кемпинга, — улыбнулся Мартин, — сидела внушительная компания. В тени, под тентом, в удобных шезлонгах. Они отдыхали, любовались морем, переговаривались о том, что видят, и обсуждали каждого человека, попавшего в их поле зрения. А когда увидели тебя бегущего, даже запомнили точное время. И кстати, ты, когда бежал, ничего не заметил?
— Да нет. Все мое внимание было сосредоточено на том, чтобы не зацепиться в темноте за какой-нибудь камень или не оступиться.
— Мне кажется, ты и спугнул убийцу, пытавшегося раздеть труп и инсценировать, возможно, несчастный случай при купании. Увидев несущегося в его сторону человека, он в спешке просто сбросил свою жертву в расщелину.
— А кто этот несчастный? — спросила Карлота.
— Пока не знаем: никаких документов при нем не было, и никто не заявлял о чьей-нибудь пропаже.
— Мартин! — я неожиданно вспомнил о своих сомнениях. — А ты бы не мог мне ответить на один вопрос?
— Смотря на какой. Если это касается службы или дела…
— Да нет! — успокоил я его. — Это совсем по другому вопросу, — он кивнул головой, и я спросил сразу самое главное: — В последние дни не было сообщения о розыске ребенка? Мальчика, лет восьми-девяти?
Мартин в раздумье вытянул губы. Потом отрицательно покачал подбородком.
— Да нет, вроде не было. Хотя ведь… — он покрутил в воздухе пальцами. — Не всегда в подобных случаях сразу же поступают как надо. Не всегда бьют во все колокола, когда ребенок где-то пропал или, что еще хуже, ребенка украли и этим шантажируют родителей.
— А если полиции известно о похищении?
— Сравнил! Тогда все намного серьезней. Если у тебя есть какие-то сведения или домыслы по этому поводу, давай выкладывай!
Прекрасно понимая, что в компетенции Мартина все проверить и узнать будет намного проще, я рассказал ему о своих сборах ежевики и мучающих сомнениях.
— Конечно! Все это немного странно, — согласился Мартин. — Но не слишком ли ты сгущаешь краски? Да и еще подозреваешь похищение? Насколько я знаю, дом с охранной сигнализацией, и им сейчас пользуется кто-то, кто снял его в аренду. Не думаю, чтобы Фергюссоны сдали свой особняк совершенно незнакомым людям или не заслуживающим доверия. И на каком основании я мог бы зайти в дом и что-либо проверить? На основании твоих подозрений?
— А нельзя ли это сделать незаметно? В этакой случайной форме?
— Андре! — он смотрел на меня с явным укором. — Ты что, принимаешь меня за частного детектива? — увидев, как я с досады скривил губы, утешил: — Я обязательно приму это все к сведению. Еще раз просмотрю текущие сообщения и даже постараюсь выяснить, естественно, как можно поделикатнее, кто эти люди, которые там живут и чем занимаются.
— Ну смотри, тебе видней. — В душе я был не до конца доволен обещаниями Мартина, но что делать? Оставалось только одно: постараться самому кое-что выяснить. И у меня тут же забрезжил некий план, при осуществлении которого можно было получить нужную информацию и обойтись без лишнего шума и нежелательной огласки. Я даже заулыбался, довольный своей сообразительностью, что не укрылось от внимательно за мной наблюдавшего Мартина.
— Чему это ты так радуешься? — в его тоне чувствовалось подозрение. — Не вздумай сам шляться по чужим участкам и любопытничать. Малейшая на тебя жалоба, и полиция отреагирует должным образом.
— Ну вот, уже и угрозы пошли применить дубинку! — засмеялся я.
— Каждый должен заниматься своим делом! — назидательно сказал Мартин.
— Вот именно! — мое утверждение выглядело слишком уж многозначительно.
— Может, хватит? — спросила долго молчавшая до этого Карлота. — Я бы что-нибудь перекусила. Андре, ты говорил, что у тебя некие несметные запасы продуктов.
— И сейчас я их продемонстрирую! — я стал раскрывать молнию на своей сумке. — Мартин, давай присоединяйся к нам!
— Увы! — он встал, поправляя рубашку и надевая головной убор. Тем самым принимая строгий и официальный вид. — Надо идти в участок.
— А! Вот вы где! — раздался сверху звонкий женский голос, и мы все одновременно подняли головы. Ловко прыгая с камня на камень, к нам спускалась очаровательная девушка с большим пластиковым кульком в одной руке и одеялом в другой.
— Тереза! — обрадовалась Карлота, бросаясь к ней навстречу. Они поцеловались и подошли к нам. Мартин моментально изменился до неузнаваемости. Сорвав с головы фуражку, он нервно мял ее и смущенно переступал с ноги на ногу.
— Привет! — выдавил он из себя почему-то охрипшим голосом и даже закашлялся. Девушка в ответ обдала его таким ледяным взглядом, что даже я поежился.
— Добрый день! — она сказала это надменным тоном, обращаясь только к Мартину. И тут же, отвернувшись, всем своим видом показала, что он ее совершенно больше не интересует. Карлота представила меня:
— Это Андре! Хоть я с ним познакомилась совсем недавно, оказывается, он друг детства наших папенек. А это Тереза, моя подруга. И детства тоже.
Мы прижались с Терезой щеками в знак приветствия, и она заулыбалась, видно, сразу поняв шутку своей подруги.
— Вы, дядя Андре, прекрасно выглядите на свои годы.
— Стараюсь, малышка, стараюсь! — ответил я, покряхтывая и придавая своему голосу больше солидности. — Веду здоровый образ жизни, принимаю солнечные и морские ванны, регулярно бегаю…
— Интересно, за кем? — вставила Карлота.
— Не за кем, а за чем! — поправил я ее. — За здоровьем, естественно! В нашем роду все такие. Крепкие и долгоживущие. Недавно к моему прадедушке, дай бог ему здоровья, даже с телевидения приезжали, хотели записать целый репортаж о его преклонном возрасте.
— Так мы можем увидеть о нем передачу по телевизору? — с ехидством спросила Карлота. На что я сокрушенно развел руками и тяжело вздохнул.
— Нет, к сожалению. Во время съемок произошел неприятный инцидент, и они были прерваны, так и не завершившись.
— Что, прадедушка не дожил? — с деланым сочувствием спросила Тереза.
— Да нет! Он и сейчас в полном здравии, — возразил я, про себя уже давно решив вставить в свою биографию старый, но довольно-таки чудесный анекдот. Был риск, что его все знают, но! — Просто когда моего предка стали интервьюировать, основной вопрос был: как ему удалось так долго прожить. На что он стал очень пространно рассказывать обо всей своей достойной подражания жизни. Мол, он ни разу не выкурил сигареты, никогда даже не нюхал спиртного, совершенно не интересовался женщинами и всем, что с ними связано…
— Да он святоша! — вставила Тереза.
— И это чистая правда, — продолжал я. — Единственное, что он пытался скрыть, так это свой вспыльчивый и агрессивный характер. Но во время интервью за стеной разразился жуткий скандал. Мой прадедушка вскочил и с криками: «Опять?! Ну, я сейчас ему покажу!» выбежал из комнаты. Через какое-то время грохот и шум за стеной еще более усилились, и телевизионщики, выключив свои камеры, находились в полнейшей растерянности. Наконец зашла флегматичная служанка и уставшим голосом объяснила суть происходящего: «Опять его отец напился и ругается со своими женами по поводу того, что те курят его сигареты. Ну а успокоить его может только сыночек, которого вы на телевизор снимаете, — она прислушалась к чьим-то воплям и падениям за стеной. — Во! Видно, драться начали! Вы уж лучше его не ждите, он после утихомиривания папаши дня три на всех кидается, все успокоится не может. Слишком он, бедняга, нервный и чувствительный». Услышав это, группа с телевидения похватала свои камеры и была такова.
— Где-то я уже слышала подобное, — засмеялась Карлота вместе с подругой.
— Еще бы! Эта история уже стала живым анекдотом! — объяснил я. — И как всегда в таких случаях, имя главного героя опускается.
— А главный герой — это правнук! — сказала Карлота, раскладывая прихваченные мною продукты прямо на камнях. Потом заметила Мартина, стоящего на том же месте: — Ты еще здесь? Будешь завтракать с нами?
— Нет, — он явно на что-то решился. — Тереза, можно тебя на два слова?
Та сразу капризно надула свои накрашенные губки и не отвечала чуть ли не минуту. Но потом встала и величаво прошла впереди семенящего Мартина за ближайшие большущие валуны.
— Чего это они? — спросил я, вскрывая ножом банку с консервами.
— Очень плохо себя вел, — стала объяснять Карлота. — Ну, она его и бросила. Возможно, что окончательно.
— Чем же он так плох в поведении? — допытывался я, намазывая бутерброды.
— Он ей изменил!
— Мартин? Он вроде парень солидный и постоянный. Как же он на такое пошел? Она их застала в постели?
— Еще чего?! — возмутилась Карлота. — Она бы его тогда вообще растерзала!
— А что тогда? С кем-то целовался?
— Нет, — увидев, что я опять собираюсь о чем-то спросить, объяснила: — Он танцевал со своей одноклассницей! На дискотеке!..
— Всего лишь? — Я даже засмеялся. — Тогда она его совершенно не любит и не любила. На такие мелочи вообще не стоит обращать внимания.
— Не стоит? Значит, ты такой же изменчивый и непостоянный, как он! Это такие люди, как вы, неспособны любить!
— Ну, чего ты кипятишься? — стал я увещевать распалившуюся Карлоту. — Сама посуди: разве это грех потанцевать с человеком, с которым учился десять или более лет вместе? У тебя есть одноклассники?
— Конечно, есть!
— Нормальные или дебилы?
— Прекрасные и отличные ребята! — даже обиделась Карлота.
— Ну, вот и представь себе: мы с тобой на дискотеке. Я отошел к бару взять тебе кока-колу, возвращаюсь, а ты танцуешь с одним из них. С которым сидела, допустим, за одной партой.
— Он уже женат и на дискотеки не ходит.
— А почему бы ему с женой и не пойти? И случайно тебя не встретить? И не пригласить? Неужели бы ты, увидев его, не обрадовалась и не согласилась бы?
Карлота какое-то время молчала, помогая мне накрывать «стол». И неожиданно выпалила:
— А ты тут при чем?
— Да ты саму суть пойми! — Как все-таки трудно понять женскую логику! — Я ведь говорю образно, стараюсь обрисовать всю картину как бы со стороны.
— А чего это ты его защищаешь?
— Кого? Мартина? Да потому, что он хороший парень! — уже не выдержал я и стал повышать голос. — И для этого не надо знать его с самого детства! Или ты о нем другого мнения?
— Почему ты на меня кричишь? Мартин для меня самый лучший и добрый парень из всех, кого я знаю!
— Ну, наконец-то! — улыбнулся я. — Что и требовалось доказать! Но почему же тогда ты не защитишь его перед Терезой?
— А потому, что она моя лучшая подруга, и я всегда должна ее защищать и поддерживать.
— А Мартин, значит, в этом не нуждается? — я продолжал допытываться уже с набитым ртом: кушать все-таки хотелось.
— Ой! Ты что, специально меня дразнишь? Дай поесть спокойно! Мне кажется, они и без моего вмешательства помирятся! — она прислушалась, потом тихонько встала и, подойдя, заглянула за валуны. Затем быстро вернулась на место, еле сдерживая смех. — О! Что я говорила?! Уже целуются! — и, прокашлявшись, громко крикнула: — Вы присоединяетесь к нашему завтраку или нет?
Через какое-то время к нам вышла Тереза, с размазанными остатками помады на губах, и присела возле своей подруги. Та наклонилась и что-то зашептала ей на ухо. Смутившись, Тереза достала из своего кулька салфетку и, отвернувшись, стала тщательно вытираться.
— А где Мартин? — удивился я его отсутствию.
— Побежал на службу, — обратив к нам свое личико, ответила девушка и перевела разговор в другое русло. — Ой! Сколько у вас всего вкусненького, но у меня тоже кое-что есть!
— Ладно! Не все сразу, — успокоила ее Карлота. — Надо все съесть, что уже открыли и разложили. А потом давайте поплаваем и поиграем в догонялки? Чур, я не ловлю!
— И, чур, не я! — успела вставить Тереза, и я понял, что ловить придется мне.
Но сразу после завтрака я попросил отложить догонялки минут на пять, ссылаясь на необходимость позвонить моим друзьям. Мне великодушно разрешили с условием передать им привет от самых красивых русалок побережья. С чего я и начал свой телефонный разговор. А после, отойдя немного в сторону от любопытных ушек, дал Пабло и Николя подробные инструкции, что надо делать. Присовокупив к этому номера дома, машины и даже описание «самурая». Напоследок ребята обещали к нам подойти, как только освободятся. По их подсчетам, выходило около трех пополудни. В результате мои телефонные словопрения растянулись впятеро к ожидаемому, за что был должным образом отчитан. Спорить и возражать против двух подружек я был совершенно бессилен и, сразу признав свою вину, бросился быстренько в воду, всем своим видом показывая желание исправиться. Мне было даровано прощение, и мы предались беззаботному веселью и забавам.
Как все-таки прекрасен отдых у моря! Конечно, в лесу, среди раскидистых тенистых деревьев, рядом с зеркальной гладью затерявшегося в глуши озера, тоже очень неплохо. Но! Море все-таки лучше! Об этом даже говорит то, что в лесу обычно отдыхают день-два, ну три-четыре, а у моря, как правило, минимум неделю-полторы. Возможно, это из-за того, что при одинаковой, неменяющейся погоде море всегда разное. Невозможно описать те тысячи изменений, которые происходят с постоянно колышущимися волнами и вечно изменчивым прибоем. Никогда не надоедает смотреть на вскипающую пеной морскую воду, со всего разбега врезающуюся в прибрежные камни или мягко накатывающуюся на блестящий, пропитанный влагой песок. А само купание! Сколько в нем прелести и удовольствия! Как тянет окунуться или броситься со всего разбега в синеющую под ярким солнцем завораживающую голубизну. Как хочется в ней барахтаться, нырять и рассматривать насквозь прозрачные глубины, скрывающие под собой целый сказочный мир из обросших мхом и водорослями скал и кишащих в толще воды тысяч самых разнообразнейших морских обитателей.
И вообще, если задаться целью описать все то, что тянет нас к морю и к отдыху на побережье, то получится книга только об этом, а мне все-таки хотелось бы написать обо мне и о событиях, со мной происшедших. О событиях, ощутимо изменивших мою жизнь. И самое главное и приятное изменение — Карлота.
Мы играли в догонялки вначале бурно и изо всех сил. Но потом как-то так получилось, что ловить я стал все больше и больше только Карлоту. При этом усилий, чтобы уплыть от меня, она уделяла с каждым разом все меньше и меньше. Вначале просто касаясь ее рукой, я стал со временем ловить ее полностью, чуть ли не в объятия. При этом мы стали замирать и выключаться из игры с каждым разом на большее время. В конце концов, Тереза вышла из терпения и высказалась:
— Все! Это уже не игра! По крайней мере, не та, в которою мы начинали играть. Мне надоела роль участника, который просто наблюдает! Поплыли лучше к скале, поныряем!
И первая отправилась к месту, откуда мы прыгали в воду с Карлотой вчера. Мы как-то безропотно подчинились и вяло поплыли в ее кильватере. Не знаю, как Карлота, но я пожалел о присутствии Терезы. Мне ведь не шестнадцать лет, когда хватает только прикосновений к обожаемому объекту твоей страсти. Мне бы хотелось хоть чуть-чуть большего. Тем более что и мой обожаемый объект ни разу не высказался против и не отшил моих интимных поползновений своим острым язычком. И это меня радовало. Даже несмотря на легкую досаду от присутствия Терезы, я был безмерно счастлив.
Фактически весь оставшийся день так и прошел для меня в волнительном томлении и ожидании чего-то сверхчудесного и прекрасного. Я даже стал рассеянным и молчаливым. Это заметили и прибывшие к нам в компанию мои друзья и решивший все-таки искупаться Фернандо. Заметили и не преминули этим воспользоваться. Но я только улыбался в ответ на их шуточки или изредка безобидно угрожал их сбросить в море.
Только две серьезные вещи мне еще удалось сделать до наступления сумерек. Первое — выслушать краткий рассказ Пабло о проделанной по моей просьбе работе. И второе, оставшись наедине с Фернандо, заключить с ним маленькую сделку. Тот, правда, вначале не мог понять, что я от него хочу.
Так как я, видимо, слегка потерял и способность убеждать и разъяснять задуманное.
Но когда до него дошло, он, с минуту подумав, засмеялся:
— Ладно! Ты мне помог выиграть забег, и я тебе тоже постараюсь помочь. Тем более мне это ничего не стоит. Даже наоборот — получаю ощутимые выгоды.
— Видишь, ты какой! — нашелся я. — Нет, чтобы оказать мне услугу просто так, как старому другу детства, так он еще…
— Поймал! Виноват! Каюсь! — слезно запричитал Фернандо, повиснув у меня на плече.
Карлота, вернувшаяся в этот момент из дома с тарелками, увидев эту сцену, строго поджала губы и стала выговаривать:
— Папа! Ты опять начинаешь со своими шуточками? Оставь Андре в покое, он занят, а ты его отвлекаешь. Посмотри: он должен был нарезать колбасу и что? Лежит нетронутая!
— Да кто к нему пристает?! — удивился Фернандо и снова засмеялся, глядя, как я ретиво и усердно бросился нарезать твердую, но вкусную колбасу местного, галицийского приготовления. — Просто хочу его немного развеселить: парень-то, видно, простыл в холодной воде, поник, видно, жар у него. Смотри, как глаза-то блестят!
— А ты режь, не отвлекайся! — остановила она меня, увидев, что я поднял голову, пытаясь заговорить. Но я все-таки пробурчал себе под нос:
— Как скажете, как скажете!
— Да уж! — зафилософствовал Фернандо, удобно укладываясь на расстеленное полотенце. — Эта болезнь очень опасная. Смотришь: был парень как парень, а потом вдруг раз! И не узнать его! Хорошо, что я не такой. Подобное заболевание мне не грозит, я уже человек солидный, рассудительный.
Карлота, прищурив глаза, слушала отца с явной иронией, а потом вдруг сорвалась с места и радостно закричала:
— Ой! Мамулька приехала!
Как резво вскочил Фернандо! Как суетливо стал он поправлять на себе трусы и негустые волосы, обрамляющие его лысину. Весь вид его был испуганно-счастливый, словно у маленького ребенка, который убежал от родителей, потерялся, а потом его к ним привели.
И этот ребенок знает, что будет наказан за проступок, но в то же время и безмерно рад вернуться к папе и маме. Глаза Фернандо лихорадочно и долго обыскивали берег до тех пор, пока он не начал понимать, что его разыгрывают.
— Где? — спросил он недовольным тоном, с подозрением оглядывая дочь.
— Не знаю! — та сделала круглые глаза. — Может, мама уже в Ное, может, еще в Сантьяго, — увидев, что отец машет на нее пальцем, продолжила: — Но когда приедет, обязательно расскажу об одном человеке, очень «солидном и рассудительном»!
— Ну, это ты зря! — стал заискивать Фернандо. — Ты ведь моя дочь и прекрасно знаешь мою склонность над всем подшучивать и разыгрывать.
— А я что, против? — простодушно удивилась Карлота. — Если мама посчитает твои разговоры за шутку, я посмеюсь вместе с ней!
— Но так ведь нельзя! — он даже расстроился. — Так нечестно!
— А честно — эксплуатировать свою родную дочь, заставляя ее работать целый день на кухне?! Да еще с помощью коварных подвохов! Вступив в сговор с малознакомыми личностями!
— Ха! Ты, наверное, забыла, что Андре — мой друг детства? Ну а чтобы доказать свою честность и доброту, — он погладил себя по голове, добавляя при этом: — Безмерную! И показать свою к тебе любовь, я решил дать тебе завтра с утра маленькую поблажку… — он сделал короткую паузу, интригуя слушателей. — …Заказал для тебя с утра, на десять часов, инструктора с виндсерфингом!
— Ой, папулечка! — она бросилась его целовать. — Это правда? Ты не шутишь?
— Какие могут быть шуточки? — делано заворчал ее папаша. — Этот шустряк, я имею в виду инструктора, содрал с меня порядочную плату. Еще и убеждал, что на этой неделе большие скидки!
Карлота радовалась, как ребенок. Но потом взглянула на меня и спросила:
— А ты умеешь кататься на серфинге?
— Увы! — я сделал грустное лицо. — Нельзя объять необъятное.
— Вот завтра вместе со мной и научишься!
— Как жалко! — ответил я с явной досадой. — Завтра в десять утра я должен быть в Ное. Мой шеф, собиратель древней литературы, взял с меня обещание навестить его старого коллегу и взять у того некую допотопную книжонку. Но я думаю, справлюсь очень быстро. Пока ты получишь один-два урока, уже вернусь сюда и хоть посмотрю, как это делается.
— А может, мы тебя подождем? — предложила она.
— Зачем же терять оплаченное твоим отцом время? Нерезонно! — тут я увидел Пабло, Николя, Терезу и Лорен, возвращающихся из ресторана на пляже Чаек, куда они ходили купить что-нибудь горяченького. — Ну, наконец-то! А то я уже подумал, что вы пешком, словно пилигримы, подались в Сантьяго.
После было славное застолье, прямо у моря. Опять купание, опять игры. Потом был праздничный вечер с концертами и дискотеками, а все завершал красочный и продолжительный фейерверк.
А мы с Карлотой, когда все разошлись по домам, уединились в лесу, прилегающем к их дому, и целовались. И целовались всю ночь! Да так, что у меня даже губы заболели. (Я уже не говорю про все остальное.)
Расстались мы только около пяти утра, и то потому, что Карлота вспомнила о предстоящих занятиях с инструктором и настояла на необходимости поспать. Дабы потом были силы управлять парусом и держать глаза открытыми. Как я ни был этим опечален, но пришлось согласиться. Отдохнуть и мне не помешало бы. Да и времени на это у меня в отличие от Карлоты оставалось намного меньше. Хоть и по немного другим, отличающимся от ее, причинам.

И к приключениям

Утро выдалось немного пасмурным и туманным. С берега дул ровный, упругий ветер, иногда прерывающийся кратковременным затишьем. Но было очень тепло, да и вода была в меру нехолодная. И ровно в десять Карлота стояла на самом высоком прибрежном валуне и всматривалась в сторону порта, из яхт-клуба которого и должен был явиться так давно ожидаемый инструктор с виндсерфингом.
А когда она увидела вынырнувший из-за мыса парус, то запрыгала на месте, призывно замахала руками, привлекая к себе внимание. Увидев поднятую руку облаченного в гидрокостюм инструктора, сбежала на пляж и принялась надевать такой же костюм на свое прекрасное тело. Заранее было оговорено, что у нее должен быть индивидуальный. А виндсерфинг тем временем красиво и изящно подходил все ближе к берегу. Вот он сделал последний галс, корректируя направление, запрыгал по набегающим на берег волнам и вместе с ними плавно, но стремительно выкатился на пляжный песок.
Карлота перестала одеваться, и даже улыбка постепенно сползла с ее лица. С напряжением и удивлением она пристально пыталась рассмотреть физиономию инструктора, почти полностью скрытую под огромным козырьком противосолнечной шапочки. К тому же он, оттолкнув от себя парус на песок, шел к ней, низко наклонив голову, видимо, глядя исключительно себе под ноги. Когда между ними оставалось всего два метра, она не выдержала и первой громко поздоровалась:
— Доброе утро!
Вместо ответа подходящий сделал два последних шага-прыжка и, повалив ее на песок, стал целовать в не закрытую еще комбинезоном шею. И только потом Карлота расслышала приветствие:
— Доброе утро, моя сладкая!
За мгновение до того она меня узнала, и вместо готовых сорваться с ее уст криков и визгов я услышал радостный и чарующий смех. Я попытался скрыть самодовольный вид и придать себе побольше строгости.
— Вообще-то, девушка, мне платят не за то, чтобы я смешил учеников на занятиях по парусному спорту.
— Вижу, ты великий специалист по сюрпризам! — немного успокоившись, сказала Карлота, подставляя губки для поцелуя. Я отреагировал на это надлежащим образом, и несколько минут мы были лишены возможности подискутировать. Потом она отстранилась и села на песок, поправляя выбившиеся из-под резиновой шапочки волосы.
— Интересно! О какой такой непомерной плате за уроки говорил мой отец вчера? Как он будет с тобой рассчитываться?
— Да ерунда! Мы же с ним все-таки друзья! — я встал и помог подняться Карлоте, заодно обнимая и прижимая к себе. — Плата почти никакая, можно сказать, мизерная.
— Ну все-таки? — настаивала она, отворачиваясь от моих поцелуев.
— Да… Всего лишь одно, только одно мое желание, которое он обязуется выполнить по первому моему требованию.
— Какое?
— А я… его еще не придумал! — схитрил я. — Как только что-нибудь измыслю, сразу поставлю его в известность.
— Ну, знаешь ли! — забеспокоилась она. — Мало ли какие у тебя могут быть желания!
— А тебе-то что? — удивился я. — Тебе главное — научиться кататься. И пусть тебя не волнуют условия оплаты. Поэтому застегивай костюм и за мной!
И только сейчас мы заметили Терезу, которая стояла от нас всего в нескольких шагах.
— А я-то теряюсь в догадках, кто это здесь целуется с моей подругой, — она хитро улыбалась. — Во, думаю, инструктор попался! За пять минут девчонку окрутил!
— Да, они такие! — немного смутилась Карлота. — Когда в спецодежде или в форме — от них теряешь голову и контроль над своим телом.
— Еще как! — сочувственно закивала головой ее подруга. — Можешь не рассказывать — сама знаю.
— Попрошу не мешать занятиям! — скомандовал я. — Внеурочно работать я не собираюсь, а время урока истекает. Четверть часа мы уже потеряли на… знакомство. Поэтому начнем!
И я стал учить Карлоту. Вначале на берегу объяснил основные правила управления доской и парусом. Показал, как надо стоять, куда прилагать усилия ног, как уваливать парус на ветер и тянуть на себя при падении назад. Тереза все время внимательно прислушивалась, и было заметно, что ей тоже бы хотелось поупражняться с парусом. Но ведь музыку-то заказала Карлота!
Потом я со своей ученицей заплыл подальше в море и стал учить ее вставать на доску и стартовать, начиная движение по волнам. Хоть Карлота прекрасно координировала свое тело и чудесно держала равновесие, все равно, как и у всех начинающих, у нее были непрекращающиеся падения в воду. В конце концов, она даже расстроилась:
— У меня вряд ли получится. Со стороны смотреть — ничего нет сложного, а самой научиться — совсем невозможно.
— Ну, это ты напрасно! — успокоил я ее. — Поверь мне, у других вначале получается еще хуже. Когда прочувствуешь полный контакт с виндсерфингом — поймешь, как это просто и приятно.
К нам подплыла Тереза, до этого долго наблюдавшая с берега за попытками Карлоты укротить доску с парусом, и обратилась к подруге:
— Можно я хоть разок попробую?
— Пожалуйста! — милостиво разрешила та, разлегшись и отдыхая на колышущихся волнах.
Я стал помогать Терезе выйти из воды, подсказывая, что и как надо делать. Но у нее вообще ничего не получалось. Возможно, из-за того, что ветер резко усилился, иногда даже переходя в короткие шквальные порывы.
Вдобавок она умудрялась так нелепо падать в воду, что Карлота не выдержала и стала смеяться. В одно из таких падений Тереза грохнулась мне прямо на спину, но не растерялась, а обхватив ногами мои бока, оседлала и закричала:
— Ой, как здорово! Я лучше буду учиться кататься на инструкторе! — Я заработал быстро руками и ногами и чуть поднырнул, изображая из себя ручного дельфина, провезя при этом наездницу пару метров. Она вцепилась руками в мои плечи и визжала от удовольствия и восторга:
— Какие у него мышцы на плечах! Просто чудо!
Но меня кое-что обеспокоило: я не слышал смех Карлоты. Взглянув в ее сторону, увидел, что она быстрыми гребками плывет к берегу. Соскочившая с моей спины Тереза бросилась за ней. Я встал на доску и догнал подруг в тот самый момент, когда они выходили из воды. Они ругались! И последнее, что я расслышал, были слова Карлоты:
— А еще моя лучшая подруга! — и быстрым шагом отправилась в сторону дома.
— Карлота, ты куда? — выкрикнул я, выскакивая на берег. Она остановилась и с ненавистью выкрикнула в мою сторону:
— А с тобой я вообще не хочу даже говорить! И больше никогда ко мне не приходи! Я тебе запрещаю появляться даже возле нашего дома! — и продолжила свое движение, но уже бегом.
— Чего это она? — я с удивлением воззрился на расстроенную Терезу.
— А!.. — она собрала свои вещи и пояснила: — Я никогда даже не подозревала, что она такая ревнивая. В сто раз больше, чем я! — увидев мое недоумение и поникший вид, успокоила: — Не переживай! Пойду ее успокаивать, извиняться, ну и все остальное. Думаю, она поймет, что не права.
— Мягко сказано: не права! — возмутился я. — Да я никого в жизни еще так крепко и сильно не любил, как ее! Неужели она во мне сомневается?!
— Но ты ведь знаешь, что мы, женщины, самые капризные существа на планете. И нам надо прощать наши маленькие ошибки и заблуждения.
— Но должен же быть какой-то предел! — все больше распалялся я. — Нельзя так издеваться над мужчинами! Где, спрашивается, равноправие и взаимоуважение? Я буду жаловаться!
— Кому?
— В общество «Защиты мужчин»! — раздосадованный, я схватил виндсерфинг и бросился в воду. Я действительно был зол, поэтому отплывал от берега, не оглядываясь. Ну, надо же! Всю жизнь я насмехался над людьми ревнивыми, имевшими подобные капризы. И вот! Влюбился в девушку, которая устраивает такие неприятные сцены! Только этого мне не хватало!
Ветер был прекрасен. Только и катайся да получай удовольствие. И я направил парус в сторону открытого океана. Чтобы хоть немного устать, дать выход своим эмоциям и успокоиться. Далеко-далеко виднелась точка рыбацкого баркаса, и я решил доплыть до него, а уже потом вернуться в яхт-клуб и сдать арендованный мною виндсерфинг. Дальше от берега ветер усилился еще больше, и это заставило меня сосредоточить все свое внимание на управлении, применяя максимум своих знаний и мастерства.
Мои мысли постепенно приняли другое, более мягкое направление: «Хоть, с другой стороны, происшедшее существенно радует! Значит, Карлота ко мне совсем неравнодушна, и это как минимум. Неужели и вправду она так резко отреагировала на поведение своей подруги? Неужели не смогла справиться со своими чувствами и попытаться скрыть свою ревность? Следственно, есть надежда на существенное постоянство наших отношений, к чему, собственно, я и стремлюсь и о чем мечтаю. Как мне все-таки повезло, что мы встретились. Что я сел именно в тот автобус, приехал именно сюда, познакомился сразу с ее отцом (какой он все-таки славный и превосходный человек!), да и не только с ним. Нет! Жизнь прекрасна! Хоть и бывают в ней некоторые недоразумения».
Во мне появилась уверенность, что, когда я вернусь, все будет хорошо, все будет в порядке. С этими блаженными мыслями я даже решил было поворачивать сразу же назад, но проявился спортивный азарт. Ведь решил же оплыть намеченный ориентир, тем более что осталось около трети расстояния. Отдавшись своим размышлениям, я шел на порядочной скорости уже более получаса.
Постепенно рыбацкий баркас все увеличивался в размерах, принимал определенные формы, а со временем я уже мог рассмотреть его надстройки и палубу. На видном мне борту никого не было. Вероятно, рыбаки находились на противоположном. Интересно, чем они ловят рыбу, какими сетями? Вряд ли это краболовы. Тем на такой глубине и так далеко от берега делать нечего. Да еще днем.
Я оглянулся на берег и чуть не упал, потеряв равновесие. Как он был далеко! Выходит, я находился почти в открытом океане! Порядочно я заплыл! Ну, ничего, еще чуть-чуть, и буду возвращаться. Жаль только, придется идти частыми галсами, дабы выйти к яхт-клубу, — сильный ветер будет меня постоянно оттеснять в море. Я даже пожалел, что заплыл так далеко, ведь на обратную дорогу уйдет времени чуть ли не вдвое больше.
Когда до рыбаков оставалось метров двадцать, я увидел в рубке человека, пристально рассматривающего меня в бинокль. Как это я его раньше не заметил? Видно, все внимание сосредоточил на управлении парусом.
Решил обходить баркас левым бортом. Он стоял на двух якорях, носовом и кормовом, боком к ветру. Вероятно, по каким-то своим, особым правилам ловли, о которых, к сожалению, мне было известно очень мало. Но вот я обошел баркас с кормы и стал делать дугу оплыва, попав при этом в почти безветренный участок, создаваемый бортом судна. А с этой стороны не было ни сетей, ни снастей, лишь со шканцев свисали и уходили под воду многочисленные веревки и какие-то шланги.
Значит, это все-таки краболовы? На палубе стояли еще двое человек и смотрели на меня в упор и с явным недовольством. Один из них вроде бы был похож на рыбака, а вот другой! Весь его вид напоминал карикатурный персонаж, каким обычно изображают богатого миллионера на отдыхе. Длинные, ниже колен шорты, витиеватого оттенка джемпер-безрукавка с многочисленными карманами и огромная белая панама на круглой голове с черными очками, свисающими жирными складками щек и тройного подбородка. Весь портрет завершала большая сигара, которой толстяк попыхивал с каким-то нездоровым усердием.
Увидев их злые глаза, я даже растерялся от такой недоброжелательности, но попытался все-таки улыбнуться и приветственно помахать им рукой. Улыбка у меня получилась, а вот из-за поднятой руки я пострадал. Ибо в этот момент мой виндсерфинг вышел из безветренной зоны, и в парус, со всей силы, ударил шквал ветра. Мне не удалось увалить мачту, она потянула меня за собой, и, нелепо кувыркнувшись, я грохнулся в воду.
Бывает! Мало ли я падал раньше? Лишний раз мне не повредит. Но и осмотреться надо всегда по сторонам. Курсируя по теплым морям, я имел опыт и знал: не помешает проверить, нет ли рядом какой-либо хищной рыбешки. Поэтому открыл глаза под водой и быстро крутнулся вокруг своей оси. Хорошо, что не захлебнулся от неожиданности! Акул-то я не увидел. Но на фоне подводной части баркаса, лениво шевеля ластами, виднелось пять или шесть водолазов! Их маски были направлены в мою сторону, и я понял: меня здесь явно не ждали!
И лучше всего убраться отсюда как можно поспешнее! Тут же нырнув к серфу, я притопил доску и, выдернув парус из воды, встал на волну. Мне, вероятно, еще и повезло, так как ветер развернул мое суденышко в нужное положение и помог моментально набрать скорость. Я сразу пошел в такой крутой бейдевинд, что мои плечи и спина почти касались воды. Это мне тоже очень помогло! Ибо я услышал со стороны баркаса приглушенные свистом ветра выстрелы и тут же заметил небольшую дырочку в парусе, возле самого ствола мачты.
По мне стреляли! Сердце так бешено запрыгало в груди, что в момент мне стало жарко, как в духовке. Повернуться назад и посмотреть, кто ведет по мне огонь, не было малейшей возможности. Я молился только об одном: лишь бы не потерять управление и не грохнуться в воду! Ну, еще, пожалуй, чтобы ветер был покрепче. Тогда баркас будет больше раскачиваться, и они не смогут в меня хорошо прицелиться. В таком невероятном напряжении я двигался несколько минут. Понимая, что расстояние уже довольно-таки увеличилось, я попустил парус, приподнимаясь, и, сосредоточившись, оглянулся на «рыбаков». Те спешно поднимали якоря! К тому же дым бил из выхлопной трубы и тут же разносился так мне помогающим ветром.
Значит, погоня? Логично! Раз стали стрелять, то я им очень, даже очень, очень помешал. Смогу ли я от них уйти? Если это простой рыбацкий баркас, то запросто. Но я в этом сомневался: мало ли какой может быть у них двигатель.
Долго ли им вытаскивать водолазов? Ведь не бросят же они их! Минуты три, четыре. А якоря? Глубина здесь порядочная… хотя стоп! Тогда водолазам здесь делать нечего! Выходит, неглубоко! Значит, у меня только несколько минут осталось для того, чтобы сделать максимальный отрыв и осмотреться.
Все эти мысли проносились у меня в голове, пока я шел с самой максимальной скоростью, в самом крутом бейдевинде.
Придется идти к берегу по прямой. Прикинув свое местонахождение и предполагаемую траекторию движения, я понял, что попаду на берег далеко южнее, намного дальше, чем Порто до Сон. Далековато! Но что делать?! Если пойду к берегу галсами, меня догонят без особого труда.
Я опять приподнялся и посмотрел в кильватер. Баркас, к моему удовлетворению, был на порядочном расстоянии, но шел носом строго в мою сторону. И по белеющим бурунам у его форштевня — шел на всех парах! Быстро же они стартовали! Пришлось и мне приложить все усилия. Лишь бы их хватило до берега! А может, подоспеет ко мне какая-нибудь помощь? В виде военного или полицейского патрульного катера? Но сколько я их ни пытался высмотреть, все безрезультатно! Лишь в кино, вероятно, они появляются вовремя и в нужном месте. А может, они отдыхают? После вчерашнего праздника?
Очень радовало, что берег становился все ближе и ближе. Уже отчетливо был виден огромный пляж с кое-где разбросанными на его территории скалами. Вдали пляж завершался холмистой грядой, поросшей лесом и сходящей прямо в океан. Я даже заметил несколько авто и расположенные возле них палатки. Они были разбросаны по всем окраинам пляжа, но главное было добежать до любой из них. Наверняка мобильный телефон есть у каждой группы отдыхающих.
Но, оглянувшись, я забеспокоился. Баркас немного сократил расстояние между нами и упорно продолжал преследование. На что же они надеются? Ведь видно невооруженным глазом: я достигну берега раньше! Странно! Неужели они осмелятся преследовать меня и на суше? «Вряд ли! — подумал я, осмотрев пляж. — Уж больно людно, да и машин порядочно. Вон даже кто-то катается на джипе».
Проплыв с минуту, опять взглянул на берег и встревожился не на шутку. Джип, хоть и ехал далеко от прибоя, но с одной со мной скоростью и в том же направлении, куда я намеревался причалить. Мадре мия! А если это какие-то личности из одной и той же шайки, что и «рыбаки»? Ведь они могли запросто созвониться! А я, выскочив на берег, брошусь прямо в их объятия?
Еще раз присмотревшись к бороздящему песок джипу, я решил не рисковать, а продлить свой путь и понесся параллельно вдоль берега. Решил доплыть до скал. Там я смог бы спокойно уйти и от странных «рыбаков-водолазов», и от возможных противников, находящихся в машине.
Спину и шею стало сводить судорогой усталости. Ноги онемели от непрерывного напряжения, а руки уже отказывались держать вырывающийся парус. Подобных усилий я не прилагал, катаясь на виндсерфинге, ни разу в своей жизни! Придавало сил лишь сознание, что надо за нее бороться. Куда же это я влип? С какими мразями столкнулся? Неужели я так много мог увидеть? И за это меня преследуют?
Ладно! Думать буду потом. Холмистая гряда и скалы, ее опоясывающие, уже близко, поскорее бы причалить! Но тут я увидел, что джип стоит возле самих каменных глыб, и два человека, прыгая с камня на камень, бегут вдоль кромки пенящегося прибоя.
Ну, надо же! Эти гады меня просчитали и пытаются опередить!
Пришлось плыть дальше. Бегущих по берегу я обогнал быстро, а вот баркас оказался совсем недалеко от меня. Ветер возле суши стал намного слабее, и это сразу лишило мой серф нужной скорости, что было очень неприятно.
Хорошо! Буду идти до предела. Если они сократят расстояние до опасного минимума, откуда смогут стрелять, сразу же выбрасываюсь на берег.
Прошел еще сотню, а то и две метров и понял, пора! Скальная гряда к тому времени почти закончилась, и моему взору открылся новый пляж, более узкий и длинный. Но противоположный от моря край его был покрыт густым колышущимся лесом. Если я успею до него добежать — я спасен. Бежать, естественно, придется по небольшой диагонали, опасаясь преследователей со стороны джипа.
Добежать! Легко сказать! А как это сделать? Ноги словно свинцом налиты! И как назло никак не начинался песок пляжа. В полосе прибоя торчали острые, покрытые ракушками и мхом камни.
Наконец я заметил самый гладкий из них и, ломая киль на серфе, въехал на его поверхность и бросил парус. Инерция все-таки была большая, я не удержался на онемевших ногах и покатился по жесткой и горячей от солнца поверхности. От многочисленнейших ран и порезов меня спасла ткань гидрокостюма. Но я тут же проклял ее, лишь только начал бег к лесу. На ходу раздеться не было малейшей возможности, а останавливаться я побоялся, не желая терять ни секунды. И в момент стал просто таять. Пот лился с меня буквально ручьем, мешал дышать, заливал и резал глаза. Но я уходил от погони. Пробежав чуть больше половины пути к спасительному лесу, оглянулся как раз в тот момент, когда из скал, в полосе прибоя, выскочили трое типов (видимо, к ним присоединился водила джипа) и бросились по моим следам. Если они не знают какого-либо секрета бега по песку или не летают — им меня не достать. Хоть я и судорожно хватал ртом воздух, но в душе засмеялся: совсем недавно я сам хвастался знанием подобного секрета. Как было бы здорово, если бы я его действительно знал! А так и без того непослушные ноги вязли в песке, лишая последних сил. Задыхаясь, я еще подумал: «И зачем я курю?! Если бы не никотин в крови, давно был бы в лесу!»
Но вот уже и последние метры, вот уже твердый грунт, а вот уже и спасительная, прохладная тень деревьев!
Не снижая темпа, я пробежал первые кустарники, пронесся между нескольких сосновых и эвкалиптовых стволов, взбежал на небольшой пригорок и спрыгнул в раскрывшуюся за ним ложбину. Тут же повернул резко вправо, забежал за торчащую среди деревьев скалу и, сдерживая дыхание, осторожно выглянул в сторону своих преследователей. Баркас уходил вправо, вдоль берега и уже почти скрылся из виду. Двое из джипа стояли на середине пляжа и пытались отдышаться. Наверняка они курили намного больше, чем я!
А вот третий! Продолжал бежать изо всех сил в мою сторону! «Во, настырный! — удивился я, лихорадочно стягивая с себя мокрый и липкий внутри костюм. — Ну ладно, беги, беги! Сейчас я тебя встречу!» Еще раз взглянув на остановившихся на пляже, которые что-то кричали вслед продолжавшему меня преследовать, я понял: они дальше не побегут. Ну что ж, тем лучше! Метнулся по ложбине обратно и присел за густым кустом возле места, где я спрыгнул с пригорка.
Через некоторые мгновения раздалось шумное фырканье и сопение, сопровождаемые частым топотом. И в следующую секунду вниз спрыгнул мужчина внушительного телосложения. Вероятно, он меня заметил, так как резко шарахнулся влево, уходя от моего прыжка. Резко остановился, развернулся и без раздумий кинулся на меня. Но я успел подняться и, несмотря на перегрузки, выпавшие на мою долю за последние пару часов, изящно увернулся от прущего на меня тела и изо всей силы рубанул его ребром ладони по шее. Хоть у меня и мелькнула мысль о самых худших последствиях для нападавшего, но мне было не до сантиментов: с пляжа могли подоспеть его дружки! Поэтому, лишь проследив за падением тела, которое по инерции вдобавок грохнулось бесчувственной головой о твердые, выступающие из земли корни деревьев, я тут же вернулся на свою наблюдательную позицию. Двое с пляжа, чуть ли не бегом, уходили обратно, к своему джипу! Видимо, у них была полная уверенность в том, что их товарищ или сам со мной справится, или, скорей всего, что тот вообще меня не догонит. Возможно, существовала и некая договоренность о встрече в другом месте.
Я вздохнул с облегчением и возвратился к бесчувственному телу. Подошел, пощупал, вроде дышит, шея не сломана. Обыскал. При нем ничего не было: ни документов, ни ключей, ни денег. Карманы спортивного костюма были совершенно пусты!
Что же мне с ним делать? Тащить на себе? Да в нем килограммов сто, не меньше! Я даже вздрогнул, представив очередную нагрузку на мой обессиленный организм. После небольшого раздумья снял с него одежду и накрепко привязал к выступающим узловатым корням. Присовокупив к этим импровизированным веревкам и свой гидрокостюм, я надеялся, что этого будет достаточно до моего возвращения. Теперь главное — поднять на ноги полицию!
Как назло, весь пляж был почти пуст, только на самом дальнем его конце, слева, виднелась довольно-таки многочисленная группа отдыхающих. И не медля больше ни секунды, я бросился вдоль кромки леса в их сторону.
Ведь невозможно, чтобы у них не было телефона!
Хоть я был измучен, бежалось легко. Ведь на мне были только одни плавки. Единственное, надо было следить за попадающимися на тропинке острыми шишками и стеблями ежевики, кое-где выползшими с опушки. Добежав приблизительно до места, где надо было брать вправо, я поднял голову и увидел, что пляж пуст! И только через несколько мгновений осознал, что кромка прибоя и люди скрыты от меня высоким песчаным барханом. Ругая себя за несообразительность, побежал по горячему песку (который уж раз) в сторону так необходимого мне телефона.
Домчался до бархана, взбежал по его пологому склону и сорвался, не в силах остановиться, по крутому откосу. Прокувыркавшись несколько метров, сел, выплюнул песок изо рта, протер глаза и замер. Вокруг меня находились отдыхающие и с удивлением взирали на мое облепленное песком тело. Но не это меня смутило. Я увидел то, что не рассмотрел раньше: все они были голенькие. Я без спросу вторгся на пляж нудистов! Теперь понятно, почему они так далеко забрались.
— Добрый день! — громко сказал я, вспоминая, что мне сейчас не до извинений. — Здесь рядом произошла попытка совершить преступление, и мне надо срочно позвонить в полицию. Есть у кого-нибудь телефон? — увидев лица, выражающие сомнения, добавил: — Дело очень важное, нельзя терять ни секунды!
Один из сидящих рядом мужчин молча достал из сумки мобиль и протянул мне. Даже не поблагодарив, я стал спешно набирать полицию. Так и не вставая с песка, сжато поведал о случившемся и своем местонахождении. Все вокруг прекрасно слышали каждое слово, и когда я вернул телефон, стали разочарованно собираться.
— А вы куда? — не понял я.
— Так ведь сейчас полиция прибудет! А с ними и всякая корреспондентская шушера, — пояснил мне мужчина, одолживший телефон. И в сердцах добавил: — Вечно кто-нибудь мешает спокойно отдыхать!
— Извините, но я здесь не виноват! — ответил я и быстренько стал карабкаться по склону бархана вверх. Но спиной чувствовал на себе осуждающие и недовольные взгляды нудистов.
Кому что, а я был рад, что выпутался целым из такой критической ситуации, и страшно собой гордился. Хоть и двигался из последних сил, но был удовлетворен как своими действиями, так и своей физической подготовкой. «А курить все-таки брошу!» — решил я, добегая до места своей недавней короткой стычки.
И успел вовремя. Тип, оглушенный мною полчаса назад, пришел в себя и с мычанием пытался разорвать связывающие его путы.
— Ты б не дергался, голубок! А то всю кожу на руках пообдираешь! — посоветовал я самым непререкаемым тоном. В ответ детина остановил на мне взгляд своих мутных, налитых кровью глаз и прорычал:
— Тебе конец, ублюдок!
Я навис над его телом и сказал со всей твердостью:
— Еще одно некрасивое слово, и я тебя опять отключу!
Видно, он меня прекрасно понял, так как весь сжался и замер. В тот же момент я услышал над головой рокот и, взглянув вверх, увидел полицейский вертолет. Бросился из-под деревьев на открытое пространство и замахал призывно руками. Через минуту воздушный аппарат приземлился на пляже, и из его чрева сыпануло с десяток полицейских.
— Это вы подняли тревогу? — обратился ко мне самый старший из них по званию.
— Да, я, — мне пришлось еще раз, но уже более детально, рассказать о событиях, со мной происшедших.
— Какой номер баркаса? — стал уточнять офицер.
— Без понятия, — я развел руками. — Даже не знаю, где он находится, — после того, как мне объяснили, закрыл глаза, вызывая в памяти картинку судна. — Да! Что-то там такое было, но… не помню.
— А номер джипа?
— Он был ко мне все время боком, поэтому видел только модель и цвет.
— Ладно! Хорошо хоть взяли одного из них. Он, надеюсь, даст нам необходимую информацию.
Другие полицейские тем временем вывели захваченного мною пленного из леса. Но шел он без наручников! Свободно! Лишь бросался в глаза жутко измятый спортивный костюм, который он опять на себя напялил. Взглянув в его сторону, офицер воскликнул:
— Хавьер! А ты какого дьявола здесь делаешь?
Окружавшие того полицейские заулыбались, и один из них сказал:
— Так это его этот парень оглушил и привязал чуть ли не трусами. — Офицер взглянул на мою фигуру с уважением, разъясняя:
— Это наш здешний участковый. Между прочим — чемпион округа по боксу… — увидев, что Хавьер недоумевающе смотрит на меня и протягивает руки в мою сторону, как бы делая попытки задушить, строго добавил: — Успокойся! И расскажи, что тебя связывает с этими типами?
— Какими?
— С которыми ты преследовал этого человека!
— Да я их вообще первый раз в жизни видел! — завозмущался участковый и стал сбивчиво объяснять: — Сижу я среди скал, с биноклем. Наблюдаю за опушкой. Ну, нудисты пожаловались, что их постоянно кто-то фотографирует из леса. Ну, значит, сижу, вглядываюсь в деревья…
— Или в нудистов? — подковырнул один из полицейских.
— Еще чего?! Я ж на работе! Обязан отреагировать на жалобу или нет? — не дожидаясь ответа на свой вопрос, продолжил: — А тут двое бегут, чуть меня не растоптали. Я им: «Что случилось?», а они: «Вон тот вор, украл наш виндсерфинг!» Ну, я и бросился за ними вдоль прибоя. Вижу, он, — кивок в мою сторону, — выпрыгнул на берег и по пляжу бросился к лесу. Ну, думаю, от меня не уйдешь!.. — тут рассказчик осекся и, потрогав себя за шею, болезненно скривился.
— И что, не ушел? — сочувственно заулыбался офицер.
— Так он… неожиданно… сзади… как прыгнет…
Я не стал вдаваться в подробности нашего сражения, а просто пояснил:
— Думал, ты с ними, а ведь они в меня стреляли.
— Да ну!.. — недоверчиво протянул здоровяк.
— Меня интересует, как вы это докажете? — спросил старший.
— Парус! На нем есть явная дырка от пули. Да и доска, я потом видел под ногами отколотый скол по правому борту.
Мы тут же прошли к морю. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: найти пресловутые следы от пуль будет почти невозможно. Ибо начавшийся прилив достал виндсерфинг с пологого камня, а усилившийся прибой превратил доску в обломки и изодрал парус в клочья. Несколько ретивых полицейских все-таки принялись вылавливать обломки моего боевого корабля и вытаскивать их на берег.
Со стороны леса подошла еще одна группа полицейских, среди которых я увидел Мартина. Он весьма удивился моему здесь присутствию и, поздоровавшись, спросил:
— Так это ты тот самый парень-нудист, переполошивший все побережье и все полицейские службы?
— Никого я не полошил, просто поставил в известность. Если кого и разбудил, так нечего спать на работе. А среди нудистов я оказался из-за необходимости позвонить.
— А я думал, ты там отдыхал! — пошутил Мартин и, отозвав офицера в сторону, стал с ним о чем-то живо переговариваться. Это меня слегка задело, но вида я не подавал, только внимательно присматривался к жалким останкам моего суденышка, которые раскладывали на камнях для осмотра.
Через минут пять, наговорившись, вернувшийся вместе с Мартином офицер спросил:
— Чего же вы не вспоминаете о том, что находились совсем рядом с местом вчерашнего преступления?
— Не вижу никакой связи с сегодняшним событием.
— Да? — офицер рассматривал меня с совсем нездоровым любопытством. Потом, подумав, неожиданно спросил: — Почему вы приехали отдыхать именно сюда?
— Товарищи здесь работают, пригласили, когда узнали, что я в отпуске.
— Товарищи по перевозкам? — серьезно поинтересовался Мартин.
— У хорошего человека — везде много друзей! — изрек я, с укором глядя на кузена Карлоты. — Если, конечно, они настоящие!
— Естественно! — согласился он со мной. — Ну а что же ты тогда умалчиваешь о том, что окончил высшую специальную школу полиции?
— Разве у тебя было время выслушать мою полную биографию? Да и хвастаться я не люблю, ты ведь знаешь.
Они несколько минут молча рассматривали меня в упор, не говоря ни единого слова. Замолчал и я, удивляясь, как это Мартину удалось докопаться до моей учебы. Видимо, ему пришлось испрашивать довольно-таки высокие инстанции, дабы пройти все компьютерные блокады и запреты. Интересно, такое же усердие он проявил и при розыске «самурая»? А тех людей, арендовавших дом? Не выдержав затянувшегося молчания, я спросил:
— Может, расскажете мне что-нибудь новенькое? — Они переглянулись, и офицер спросил с нажимом в голосе:
— Так где же вы все-таки работаете?
Стало понятно: им и это известно. Оказывается, не так уж трудно сделать подобное. Надо запомнить на будущее и принять надлежащие меры. А пока, ничего не поделаешь, надо отвечать.
— В Ассоциации Содействия Государственным Службам (АСГС), — и добавил многозначительно: — Надеюсь, мне не надо напоминать, что эта ценная информация не для широкого круга?
— Естественно! — успокоил меня офицер. — Но вы здесь по работе или все-таки отдыхаете?
Наша Ассоциация пользовалась большим доверием и уважением среди большинства силовых структур и имела солидный авторитет. Правда, не всегда нам оказывали содействие, а иногда попросту вообще игнорировали и открыто мешали работать. Но это бывало редко. Чаще всего нас окружал налет некой таинственности и создавался романтический образ частных детективов, работающих по государственным заказам и выполняющих самые щепетильные и деликатные поручения и задания. К сожалению, мало кто знал, что нашему шефу попросту подсовывали то, что могло опорочить и поставить в неудобное положение официальные органы расследования и власть имущих.
Но что делать? Ведь всегда нужна некая частная организация, у которой больше развязаны руки и не всегда идеальны правовые методы работы. Всегда потом можно сослаться, что, мол, это не официальные лица превысили свои полномочия, а бог знает кто.
Но отпуск есть отпуск. Поэтому я ответил:
— Заявляю категорически — отдыхаю!
В это время Мартин высказал свой вопрос, уже, видимо, давно вертевшийся у него на языке:
— Но как тебе, иностранцу, удалось вообще даже поступить в Высшую Полицейскую академию?
— Еще при моем несовершеннолетии родители приняли испанское гражданство. Да и Академии предшествовало окончание юридического факультета университета имени Карлоса Третьего.
— Ого! — воскликнул Мартин, выражая общее удивление. Глядя при этом на меня со всевозрастающим уважением. — Когда же ты все успел?
— Да, трудновато приходилось, — признался я. — Свободного времени почти никогда не было…
— И что, — продолжил допытываться офицер, — часто за вами охотятся в ваше свободное от работы время?
— Если мне не изменяет память, первый раз в жизни!
— А может, вы не совсем правильно… — но свой вопрос офицер так и не закончил. Один из полицейских принес трубу мачты моего виндсерфинга, с которой свисало несколько обрывков паруса. И на одном из них была видна круглая, ровная дырочка. И по всем признакам было понятно, следствием чего она является.
— Давайте все-таки проедемся в комиссариат и все запротоколируем. Возможно, там и узнаете некие подробности, связывающие эти два события.
— Давайте мы сначала заедем в яхт-клуб за моей одеждой, — предложил я.
— Первый раз вижу нудиста, который стесняется своего тела! — невинно удивился Мартин.
— А я первый раз вижу полицейского, который привык, что нудисты его не стесняются! — не остался я в долгу и миролюбиво добавил: — Согласен, согласен! В свои выходные ты вправе отдыхать, как хочешь!
Мартин даже чихнул, не то от возмущения, не то от резкого ветра, поднимающего песок с пляжа, но тут же заулыбался вместе со всеми, и мы двинулись (хорошо хоть не спеша) через пляж, недоступный для автомобилей, через лес, туда, где Мартин оставил свою служебную машину. Я бы не отказался сократить время нашего пути на вертолете, но того уже давно и след простыл. Рванул на поиски рыбаков-водолазов, а возможно, и джипа с его ретивыми пассажирами.
У яхт-клуба меня ожидал приятный сюрприз. В виде Карлоты! Она чуть не бросилась мне на шею и сдержалась, вероятно, лишь от присутствия Мартина да незнакомых для нее полицейских. Зато я не растерялся! Как ни в чем не бывало чмокнул ее прямо в губки и деловито спросил:
— Давно ждешь, сладкая? — ее большие глаза выражали одновременно и раскаяние, и испуг, и переживание.
— Очень давно! Но… — она бросила вопросительный взгляд на полицейских, потом вернула его мне: — Где твой виндсерфинг?
— Увы! — я грустно возвел очи к небу. — Не выдержал маленького столкновения с большой сушей и, добитый безжалостным морем, приказал долго жить. Сейчас оденусь и сдам обратно лишь маленькую его часть в виде небольшого обломка с впаянной в него пластинкой с номером.
Видно было, что Карлота распереживалась еще больше. Но не сказала ни слова. Только все время не отходила от меня — ни на шаг. Даже помогала одеваться. Но когда я сдавал комбинезон, который был в довольно-таки плачевном состоянии, почувствовал на своей талии ее руку. Мне захотелось пошутить, но лишь я к ней повернулся, сразу же осекся. Карлота была бледная, и губы ее дрожали.
В полицейскую машину она вообще села первая и с таким видом, будто это сам вице-премьер (не меньше!). Мартин вопросительно взглянул на офицера, но тот так поднял недоумевающе плечи и сопроводил это такой отчаянно-безнадежной мимикой, что стало понятно: он готов ее не замечать, лишь бы не нарваться на что-нибудь эдакое.
Зато в комиссариате ее очень грамотно от меня отшили и оставили сидеть в комнате ожидания. Сделано это было с помощью старого служаки, которому несвойственны были ни колебания, ни сомнения. Когда он вызвал меня для составления протокола и увидел, что вперед проходит Карлота, строго спросил:
— Так кто из вас Андре?
— Разумеется, он! — она указала на меня, пытаясь одновременно проскользнуть мимо внушительной фигуры, загораживающей проход.
— Вызывали только его! Всем остальным оставаться на местах! — сказано это было так безапелляционно, что Карлота, уже готовая поднять шум, так и замерла на полуслове. Проходя мимо, я успел шепнуть ей на ушко:
— Не расстраивайся, солнышко! Я ненадолго!
Но вышел только через полтора часа! В этот момент она уже чуть не плача отчаянно пыталась прорваться мимо охраняющего дверь полицейского. Тот стоял непоколебимо, как скала, но когда я взял Карлоту за плечико и повел к выходу, снял фуражку, вытер вспотевший лоб и вздохнул с таким облегчением, что я понял: заслон готов был пасть в любую минуту. Правду говорят: вода и камень точит.
На улице нас ждал Пабло, присевший на крыло своего автомобиля и прикуривающий сигарету. Увидев, как мы вышли, весело поздоровался и протянул мне пачку, угощая.
— Спасибо, я не курю! — твердо сказал я.
— Ого! — удивился мой дружок. — С каких это пор?
— Да уже… — я посмотрел на часы. — …Семь с половиной часов! Последнюю выкурил в девять тридцать.
— Серьезная заявка на успех! — похвалил Пабло. — Береги здоровье смолоду! Пример, достойный подражания. Но почему так вдруг?
— Понял: как иногда могут быть дороги одна-две секунды! Подвези нас, надо поговорить и все рассказать. Ты уже свободен?
— Разумеется! Николя потом сам подъедет, когда закончит работу.
Мы ехали в машине, и Карлота крепко прижималась к моему боку, чем основательно взбодрила весь мой организм. К моему рассказу она прислушивалась с таким вниманием и напряжением, что ее ушки стали пунцово-красными. Мне хотелось похвастаться перед ней ловкостью и проворством, но краски я не сгущал. В свете случившегося я и так выглядел героем. Важнее было посоветоваться с Пабло: все-таки опыта у него было намного больше, чем у меня.
Когда мы прибыли на место и уселись за стол на внутреннем дворе усадьбы, Карлота лишь спросила:
— Хочешь есть? — и хоть я ответил утвердительно, осталась сидеть с нами, опасаясь пропустить хоть одно слово. Я как раз излагал сведения, полученные в полиции.
— Оказывается, вчерашний убитый в скалах здесь рядом — это матрос одной из яхт, зашедшей в порт несколько дней назад по довольно странным причинам. Она направлялась из Южной Америки в Англию, где у владельца были некие важные дела. Но в одну из ночей вахтенный матрос разбил все приборы, вывел из строя двигатель и сбежал со всеми своими вещами на шлюпке. Когда другой матрос с трудом разбудил капитана (вероятно, тому подсыпали снотворное), тот с ужасом обнаружил, что яхта находится в плачевном состоянии и дрейфует в морском течении не так уж далеко от берега. И как раз примерно в том месте, где я сегодня наткнулся на водолазов! Естественно, капитан, он же и владелец, завел яхту для починки в порт и заявил о пропаже матроса. А вчера выяснилось, он лишился и второй половины своего экипажа. Но если первый матрос сбежал, то второго попросту убили. Да и капитан яхты, Макс Билландер, ведет себя в последние дни очень странно. А когда узнал об убийстве, вообще закатил жуткий скандал в комиссариате. Обзывал всех полицейских никчемами и бездельниками и выкрикивал, угрожая, что если что-нибудь еще случится, он за себя не ручается и пойдет на крайности. Какие именно крайности имелись в виду, он не уточнял, но это всем очень не понравилось.
— Как говоришь имя владельца яхты? — спросил Пабло, набирая номер на своем мобиле. Я повторил. — Алло! Николя? Ты еще на месте? Тогда будь добр и загляни в компьютер. Достань там самую полную информацию о Максе Билландере. Все-все, что можешь! И сразу вези сюда, мы ждем… Что?.. Да, он здесь!.. Да, слухи подтвердились: подался в нудисты! Приглашал и нас! Все, заканчиваю, а то меня топчут кулаками по голове!
Я действительно дал ему по лысине, чтобы меньше паясничал, а потом спросил:
— А как там по моему вопросу?
— Посадили «птичку», высматриваем, — ответил он зашифрованно, бросив осторожный взгляд на Карлоту. Но та была вся внимание.
— О чем это вы говорите?
Я подумал, что лучше иметь в ней союзника, чем подозревающего.
— Видишь ли, — стал объяснять, конечно, не все. — Мои друзья электронщики, и им не составило особого труда установить мини-телекамеру на одном из столбов для наблюдения за усадьбой Фергюссонов.
— Зачем? — недоумевала она.
— Мальчик! Все-таки там что-то не так! Уж больно его поведение подозрительно и не укладывается ни в какие рамки.
— И что? — этот вопрос она адресовала уже только Пабло.
— Да ничего! — он скривился, раздумывая и глядя поочередно то на меня, то на Карлоту. — Почти! Ибо за все время из дому выходила два раза женщина, видать, та самая. Но оба раза она выходила из боковой двери и шла за угол, на внутренний двор. К сожалению, не удалось заснять ее лицо. И больше на этом участке не наблюдалось ничего интересного.
— На этом? — переспросил я.
— Да! Так как на соседнем, за забором, разделяющим территории, замечен еще один наблюдатель.
— Да ну? И кто же?
— Некая особь. — Пабло заулыбался. — С пречудеснейшими кудряшками, шустрейшая девчушечка лет шести-семи. У нее там, в кроне дерева, нечто вроде домика, и она постоянно из замаскированного окошка что-то высматривает в подзорную трубу.
— Это Виктория! — просветила нас Карлота. — Действительно, резвее и любопытнее ребенка трудно найти на всем побережье.
— Ты ее хорошо знаешь? — поинтересовался я.
— С самого рождения! И мы с ней прекрасные друзья.
— А не могла бы ты, — я провел рукой в воздухе, изображая волну, — этак деликатно узнать у своей подруги: что ее так заинтересовало у соседей?
— Прямо сейчас?
— Ну, естественно!
— Нет! Сначала ты должен поесть! — при ее словах я сразу понял причину моего дискомфортного состояния и сообразил, что я действительно зверски голоден. Поэтому сразу же согласился.
— Не возражаю! Только вот что: в моей палатке всего много, да…
— Здесь тоже не умрешь с голоду, накормлю! — пообещала она. И не знаю, по какой причине: то ли не хотела, чтобы мы с Пабло о чем-то секретничали без нее, то ли не желая со мной разлучаться, скомандовала: — Пойдешь со мной! Поможешь накрыть на стол!
Желания возражать у меня совершенно не нашлось, и я покорно пошел за ней в дом, сопровождаемый насмешливым и понимающим взглядом своего товарища. Попробуй поспорь с любимой, да еще и на пустой желудок! Не знаю, как кто, но я на такое неспособен.
На кухне я попытался поймать ее за талию и притянуть к себе. Но Карлота ловко вывернулась и, встав на безопасное расстояние, строго сказала:
— Хочу тебе кое в чем признаться!
— А-а! Давно хотел послушать! — я примерно уже догадался, что она хочет сказать, но решил воспользоваться этим моментом и уточнить одну, очень волнующую меня деталь. — Интересно будет узнать все о твоем женихе и о ваших отношениях.
Карлота немного смутилась, но потом отрицательно замотала головой и объяснилась без единой паузы.
— Говорю тебе со всей откровенностью: мы с ним просто хорошие друзья и между нами никогда ничего не было. А женихом я его иногда представляю (по нашей взаимной договоренности) для собственной солидности: ведь не пристало такой красавице, как я, не иметь поклонника. Хотя бы одного! Или я не права?
— Хм… В этом случае права! — согласился я.
— Но я хочу признаться в совершенно другом.
— Я весь — внимание.
— Сегодня утром я повела себя очень глупо…
— Согласен! — успел я вставить одно слово.
— …И очень об этом жалею! — продолжала она с нажимом в голосе. — Больше такое не повторится! Пообещай мне, что не будешь вспоминать об этом случае ни при каких обстоятельствах.
Мне, конечно же, хотелось обговорить этот случай поподробнее и подвергнуть ее действия полной и безжалостной критике, но! Она и так молодец, сама все поняла и осознала, и я сказал:
— Уже и не помню, о чем ты говоришь… А память у меня слабая: если что забываю, то навсегда! Например, в данный момент в моей голове только два воспоминания: первое — хотел тебя поцеловать, второе — что-нибудь перекусить.
— Начнем со второго! — сказала Карлота, ловко вставляя в мои протянутые к ней руки большую кастрюлю. — Зажги газ и подогрей это. Потом нарежь хлеб! Потом нарежешь ветчину, а я сделаю салат.
— И почему все не по порядку? — тоскливо вздохнул я, ставя кастрюлю на плиту. — Не как у людей…
— Если бы все было по-твоему, — заулыбалась Карлота, — человечество давно бы вымерло! От голода!
— Зато из-за таких, как ты, — возразил я, — человечество может вымереть сразу по двум причинам.
— По каким именно?
— От переедания, — стал я перечислять. — И от уменьшения количества…
— А ты бы уже и не ел! — с сарказмом возмутилась Карлота. — Лишь бы увеличивать народонаселение!
— Да! — я, скромно потупив глаза, стал медленно, бочком, к ней приближаться. — На хорошее дело я всегда готов!
Карлота выбрала самый большой и красный помидор и, подкидывая его на ладони, вкрадчиво спросила:
— В тебя томатами когда-нибудь стреляли?
— Нет! Бог миловал! — при этом я остановился.
— Тогда режь хлеб! И не ходи туда-сюда по кухне!
Пришлось, при таких угрозах, подчиниться. Но я заулыбался, представив себе наступающий вечер, чем Карлота сразу заинтересовалась:
— Чему радуешься?
— Тому, что после «второго» обязательно должно наступить «первое».
— Совсем необязательно! — она поставила на поднос стопку тарелок, стаканы, приборы и вышла из кухни. А я приступил к твердой ветчине, думая вслух:
— Да нет, все-таки обязательно!
К концу нашей трапезы, как раз к десерту, подоспел и Николя. Глядя, как он смакует доставшийся ему кусочек торта, Пабло печально вздохнул:
— Если бы ты приехал чуть позже, твоя порция досталась бы Андре…
— Почему? — удивился тот.
— Ну, как, почему! Заслужил парень: умеет попасть в нужное место как раз в самый интересный момент. А мы с тобой, так получается, совсем не у дел.
— Не знаю, как ты, а я свой торт заслужил! — похвастался Николя и достал несколько сложенных листков из своей поясной сумки. — Докопался до многих, очень интересных вещей. Возьми, почитаешь на досуге.
Он протянул листки мне, делая вид, что не замечает возмущенного фырканья Карлоты.
— Моей девушке, — я сделал ударение на первом слове и заметил, как у нее сразу же зарделись щеки, — тоже будет интересно послушать, читай вслух. Как говорится: три головы хорошо, а четыре лучше!
Николя пожал плечами и стал разворачивать листки, а я за свои высказывания был награжден многообещающим взглядом и еще одной порцией сладкого. Увидев это, Пабло авторитетно заявил:
— Карлота к тому же прекрасно знает местные условия и всех соседей. Без нее мы не сориентируемся! — и с нахальной демонстративностью протянул свою тарелку.
— А как же иначе? — согласилась Карлота, накладывая и ему кусок торта. — Без меня ваши инициативы обречены на полную неудачу.
Тем временем Николя пригладил свои волосы и стал читать:
— Твой знакомый «самурай», оказывается, довольно-таки темная личность. Он подвизается одним из главных подручных крупного наркомафиози колумбийского происхождения. Полиция с постоянной периодичностью арестовывает и его, и его шефа и с такой же периодичностью выпускает на свободу. Ибо нет на них явных обвинительных улик для вынесения более сурового приговора. Вечно они выкручиваются с помощью лучших адвокатов и изъянов в мягком законодательстве.
— Пока не вижу повода для поощрительной добавки! — изрек Пабло, старательно слизывая сладкий крем со своей тарелки и глядя, как я делаю то же самое. — А?
— Да! — согласно закивал я головой. — Хотя информация интересная.
— Слушайте дальше, лизоблюды и подхалимы! Имеются еще более интригующие факты. Пропавший матрос с яхты «Пиранья», некий Пепе, имел когда-то непосредственные контакты с вышеупомянутыми «самураем» и его шефом и даже является их земляком — они все родом из одного поселка.
— А о нем ты откуда знаешь? — удивился я.
— Когда я работаю с компьютером, — снисходительно стал поучать Николя, — то делаю все основательно и скрупулезно. Начав с владельца яхты, наткнулся на его заявление о пропаже матроса и проверил последнего как можно глубже во времени.
— Да ты молодец! — я похвалил его от всей души. — Карлота, если не трудно, дай ему, пожалуйста, один из оставшихся моих кусочков торта!
— Почему только один?! — возмутился Николя. — Это еще не все! Самое интересное впереди.
— Если он еще что-то откопал, — обреченно вставил Пабло, — то можете ему и мою порцию отдать!
— Ловлю на слове! — Николя выставил вперед указательный палец. — Так вот. Второй матрос с той же яхты, ныне уже покойный, не в столь уж далеком прошлом был замешан в одном крупном деле, связанным с контрабандой наркотиков. Так как не было на него прямых улик, то он был оставлен на свободе и затих. С тех пор больше не попадался в поле зрения полиции. Один только нюанс: он работал с крупными русскими мафиози, которые всеми силами пытаются влезть на современный рынок торговли наркоотравой. И пользуются при этом самыми мерзкими и подлейшими методами. Не гнушаются ничем. Как, впрочем, и их конкуренты, которые мало чем отличаются в лучшую сторону.
Мы с минуту сосредоточенно молчали, пытаясь переварить и сопоставить полученную информацию. Пабло заговорил первым.
— Выходит, все ниточки ведут на яхту «Пиранья». Она явно во всем этом замешана. А сам владелец, Макс Билландер, что ты о нем узнал?
— Как ни странно, он совершенно чист! — отрешенно сказал Николя, с удовлетворением принюхиваясь к внушительному куску торта, который Карлота положила ему на тарелку. — М-м! Как пахнет! — И добавил: — Вот на том листке о нем все данные: где родился, учился, что делает, как и где живет, сведения о семье и даже некоторые суммы доходов и расходов.
Мы все втроем, поочередно, просмотрели предложенную нам чуть ли не полную биографию. Да, придраться было не к чему — Билландер вел образ жизни, достойный подражания.
— Не подкопаешься! — я с ожесточением потер пальцами виски, заставляя себя думать более интенсивно. Но в голову ничего не приходило. — Почему же тогда он так нервничает и агрессивно настроен?
— Вы теоретики, вот вы и думайте. Я, практик, свое дело сделал. Если найдете какую-нибудь зацепку, — Николя довольно погладил себя по животу, — может, и вам сладкого перепадет.
Тут Пабло защелкал пальцами и снова взял уже прочитанный нами листок. Еще раз пробежав его глазами, задумчиво хмыкнул.
— Конечно, это будет слишком уж притянуто за уши, но… Вот смотрите, у Макса Билландера двое детей, старшая девочка и мальчик девяти лет. А что, если это тот самый мальчик, которого ты, Андре, видел позапрошлой ночью? Было бы фото, ты смог бы его опознать?
— Думаю, что да. Мне хорошо запомнилось его лицо, освещенное фарами проезжавшей мимо машины.
— Тогда сделаем так: ты, Николя, найди фотографию ребенка, как хочешь. Можешь даже подключить кого-нибудь из наших (если там кто-то есть). Я бегу просмотрю информацию в телевизоре, а ты, Андре, пройдись с Карлотой в гости к той маленькой красотке. Я думаю, причину для визита вы найдете сами. Если что-то интересное, сразу звоните мне, для координации. Имеются какие-то дополнения или предложения?
— Может, позвоним в полицию? — засомневалась Карлота.
Мы все втроем одновременно переглянулись и вздохнули.
— И что мы им скажем? — мягко спросил я. — По поводу ребенка пока ничего конкретного. Остальная информация им наверняка известна. Поэтому лучше не торопиться и не выставлять себя в ненужном свете. Особенно мне. И так у меня репутация всюду сующего свой нос и нарывающегося на неприятности.
— Я себе представляю, что думают о тебе те, кто знает тебя еще больше! — она встала первой. — Тогда вперед на поиски истины! — и добавила то, что всем нам очень понравилось: — Зайду только возьму фотоаппарат и шоколадку.
Усадьба, граничащая с тылами владений Фергюссонов, хоть и находилась частью в пределах видимости с дороги, располагалась довольно-таки далеко. Пришлось петлять по узкой асфальтовой ленте минут пятнадцать, прежде чем мы, объехав несколько громадных прибрежных холмов, попали к главным воротам.
Открывшая нам калитку женщина, видимо, хорошо знала Карлоту, так как очень была рада встрече.
— Девочка моя! Сколько же мы не виделись?! Могла бы проведывать почаще! А это кто с тобой? — она прямо засыпала Карлоту поцелуями и вопросами.
— Это мой друг, он тоже в отпуске, отдыхает, — стала объяснять Карлота. — А здесь мы ради прекрасного вида на залив, который открывается из вашего сада. Я рассказала Андре о нем, и он загорелся желанием сделать несколько фотографий. Можно, если мы вас не побеспокоим?
— Какие могут быть беспокойства? Да я вас и не отпущу, пока вы с нами не поужинаете! И Виктория будет рада гостям.
— И где она — это маленькое чудо?
— Это не чудо, а настоящий чертенок! — возразила, улыбаясь, хозяйка. Потом несколько раз громко выкрикнула имя девочки. Прислушалась и безнадежно махнула рукой: — Ну вот! Опять где-то летает! Иначе про нее не скажешь! — потом спросила: — Вас провести по саду? Хоть ты, девочка, знаешь все здесь не хуже меня.
— Да, да! Не беспокойтесь! Мы сами выйдем наверх. Заодно постараемся отыскать Викусю.
— Если найдете, ведите вниз. Ужин почти готов, пусть она хоть раз в день поест нормально. Все время, как метеорит, — заскочит в дом, схватит, что успеет, на ходу и ест, уже убегая.
— Обязательно приведем! — пообещала Карлота, и мы двинулись к вершине холма.
— Какой огромный у них участок земли! — удивился я, озираясь по сторонам. — Настоящий гигантский парк-заповедник.
— Да! — подтвердила Карлота. — У них, пожалуй, самая большая усадьба из всех, находящихся в этой зоне.
— Хорошо хоть Пабло нарисовал нам точное место, в котором находится дерево со штаб-квартирой местной военачальницы. Давай постараемся так подкрасться, чтобы она нас не увидела. Да и из-за интересующего нас дела тоже нежелательно, чтобы нас заметили.
— Попытаемся… если получится!
— А в чем сложности? — забеспокоился я.
— Вокруг ее, как ты выразился, штаб-квартиры полно самых различных сигнальных устройств. В этом ей помогает ее отец, как он сам себя называет, «старый шпиен». — Карлота улыбалась, вспоминая. — Какие-то веревочки, ниточки, проволочки, к которым привязаны консервные банки, бутылки и прочие, издающие шум предметы. Девочка смотрит только фильмы про разведчиков, следопытов и типа «Рембо». Ты знаешь, ее даже старшие мальчишки побаиваются, делают вид, что не хотят связываться. Представляю, какой она станет, когда вырастет!
— А мне интересно, ты в детстве какой была? Мне кажется, золотым ребенком: тихая, спокойная…
— Ну, ты и скажешь! — даже возмутилась она. — Да я была, как рассказывает мама, «наказание господне». Постоянно держала всех в напряжении своими выходками и непредсказуемым поведением.
— И видишь, во что ты превратилась со временем? — я обхватил Карлоту за талию и крепко прижал к себе.
— Во что? — чуть слышно спросила она, замирая.
— В самое желанное и самое сладкое создание из всех живущих на этой планете! — Она своими пальчиками уперлась мне в подбородок, не давая себя поцеловать.
— А на других планетах есть кто-то желаннее?
— Извините, сеньорита, — я тут же исправил свою досадную оговорку. — Я хотел сказать: «…Во всей Вселенной!»
Она с мгновенье подумала, вероятно, прикидывая: не осталось ли еще мест для потенциальных конкуренток, а потом смилостивилась и разрешила впиться губами в ее прелестные губки. Но ненадолго. Через несколько минут она отстранилась и спросила:
— Мы что, уже никуда не идем?
— А куда мы шли? — ничего не соображая, пробормотал я, пытаясь чуть ли не силой продолжить прерванное удовольствие. В ответ Карлота неожиданно резко впилась своими коготками мне в шею, возвращая к действительности. Пришлось запричитать: — Ой-ой! Зарезали! Спасите!
— Не преувеличивай! — строго сказала она, поглаживая все же пекущие места на моей коже. — Крови не видно, кости не сломаны!
— Ну, спасибо, ну утешила! Но зачем же драться? И так еле дышу!
— А не надо применять силу! — возразила она. — Я ведь так не делаю, когда хочу тебя поцеловать…
Моя физиономия расплылась в счастливой улыбке.
— Теперь мы квиты! Потому что я тебе это разрешаю! — и снова попытался ее поцеловать, но сразу ощутил предварительно впившиеся ноготки. — Ладно, ладно! Не хулигань! Так и быть, пойдем, сделаем последнее дело и отдыхать! Договорились?
— Можно подумать, ты не отдыхаешь! — она взяла меня за руку и потянула на вершину холма. — Целый день море, солнце, свежий воздух…
— Знаешь, — я пошел быстрей, стараясь помочь ей при подъеме, — я бы все это отдал без сожаления, лишь бы очутиться сейчас с тобой… — и замолчал на полуслове, не договорив конец фразы: «…на огромной и мягкой кровати!» От увиденной в своем воображении картины меня даже бросило в жар, а щеки и уши приняли малиновый оттенок. Это сразу заметила Карлота и не преминула спросить, с явным подозрением:
— Где очутиться?
— Ну… — я лихорадочно пытался придумать подходящее место. — …На этом… На необитаемом острове!
Она саркастически хмыкнула и после паузы спросила:
— Большом?
Я представил себе остров в виде внушительной кровати, плывущей по морю, не выдержал и засмеялся:
— Вполне достаточном!
— Достаточном для чего? — Карлота пыталась заглянуть мне в глаза.
— О, богиня! Ты ведь сама недавно говорила: «Мало ли какие желания у тебя могут возникнуть!»
— Вот это-то меня и смущает! — изрекла она многозначительно.
— Это потому, что ты еще маленькая! — сочувственно вздохнул я. — Когда подрастешь, не будешь смущаться. Тебе это даже будет нравиться.
— Да?! — Карлота неожиданно сжала мою ладонь, а другой рукой попыталась оцарапать меня ниже локтя. Я успел среагировать и выдернул свою руку, но ее коготки промелькнули в опасной близости от моей кожи.
— Дело пахнет кровью! — выкрикнул я, видя, что моя любимая девушка, сжав упрямо губы, снова делает попытку нанести повреждение моей телесной оболочке. Пришлось спасаться бегством. Это нас немного вымотало, но зато мы достигли обратного склона за считаные минуты.
И сразу же выдали свое присутствие. Вероятно, мы порвали несколько сигнальных нитей, приводящих в движение средства оповещения и механизмы изгнания нежелательных агрессоров. Так как слева что-то защелкало, справа раздался грохот жестяных и стеклянных банок, а где-то в кронах высоких сосен даже бамкнул небольшой колокол. Но это было не все! На бегущую за мной Карлоту откуда-то сверху упала огромная рыбацкая сеть, в которой девушка моментально запуталась и повалилась наземь. Вдобавок над ней стала раскачиваться на леске жуткого вида игрушка с торчащими во все стороны черными перьями и издавать звуки, напоминающие крик совы: «Угу-у! Угу-у!»
Карлота с перепугу издала какие-то гортанные модуляции, отдаленно напоминающие писк, и, став брыкаться, запуталась еще больше. Если бы это не была моя любимая девушка, я бы, вероятно, умер от смеха. А так, не задумываясь, бросился ей на помощь. Хоть и не удержался от комментариев:
— Вот видишь! Травля одиноких и беззащитных мужчин не проходит безнаказанно и преследуется по закону. Даже в здешних глухих лесах торжествует справедливость!
— Пусть она мне только попадется, эта «справедливость»! — ворчала Карлота, но уже с улыбкой. Заметив, что я замер, задумавшись, спросила: — Почему не распутываешь?
— Просто представил себе: как удобно было бы тебя целовать. В создавшейся… э-э ситуации… — увидев ее глаза, заблестевшие не то от возмущения, не то от возбуждения, спешно добавил, успокаивая: — Это я так шучу, зря размечталась! — и последовательно принялся вынимать ее из сетей.
Только мы закончили это нелегкое дело, как из кустов раздался громкий голос, полный угрозы:
— Всем лечь на землю! Руки на затылок! Немедленно! — но голос был совсем не страшный, а правильнее сказать, детский. Поэтому Карлота спокойно поднялась, опираясь на мою руку, и крикнула с укором в сторону кустов:
— Это так ты встречаешь гостей? Если я тебя поймаю, съем как вот эту шоколадку! — и она, достав из моей заплечной сумки сладкий подарок, помахала им в воздухе.
В тот же момент из своей засады вышла девчушка в бриджах, рубашке и с развевающимися в стороны косичками. В одной руке у нее был искусно сделанный лук, в другой грозного вида праща, а из кармана торчала внушительного размера рогатка.
— Вам повезло, что вы пришли с миром и данью! — напыщенно произнесла юная амазонка и, отбросив свое вооружение, подбежала к Карлоте и прямо прыгнула в ее объятия. — Ну как тебе моя ловушка, понравилась?
— Просто чудо! — согласилась та, угощая девчушку шоколадом и целуя в налитые розовые щечки.
— У меня еще есть две, такие же, с сетями! — похвасталась малышка. Карлота смиренно вздохнула:
— Не так уж много для такой большой площади. И меня угораздило в одну из них попасться.
— Зато они расставлены в самых стратегически важных точках! — похвалил я, осматривая тропинку, по которой мы бежали.
— А это кто? — спросила девочка с детской непосредственностью. — Твой жених?
Увидев, что Карлота смутилась и немного замялась с ответом, я заговорил первым:
— Да, жених! И зовут меня Андре.
— А меня Виктория! — и со всей серьезностью пожала мою руку.
— Давно я не видел таких мощных укрепрайонов! — продолжил я восхищаться. — Никакой противник не проберется сюда незамеченным.
— А вы что, военный? — заинтересовалась Вика.
— Нет. Но недавно был на полигоне, где проходили учения. Так им всем далеко до твоих ухищрений и сигнализаций. У них даже штаб не был замаскирован — просто стоял посреди поля, да еще и с развевающимся и видимым всем издалека флагом.
— А мой штаб вы никогда не найдете! — Виктория гордо подняла свой подбородок. — Даже с вертолета!
— Не может быть! — засомневался я. — Карлота, неужели после того, как мы (!) попали в сети, и здесь опростоволосимся?
— Ни за что! — возразила та. — Обязательно найдем!
— Тогда досчитайте до ста и идите меня искать, — сказала Виктория, поднимая с земли свое вооружение. — Если вам повезет, дам посмотреть в подзорную трубу из моего окна. Если не найдете, то даже отзываться не буду.
— Договорились! — согласился я и сразу стал довольно-таки быстро считать: — Один, два, три…
Девчушку это не смутило, и она моментально скрылась из виду.
Дерево, на котором находился штаб Виктории, мы нашли быстро, но пришлось сделать вид, будто продолжаем искать. Наконец я не выдержал и сказал громко, но расстроенно:
— Да! Видно, это дело совсем безнадежное! Давай хоть чуть-чуть дух переведем. Смотри, какая густая тень, присядем в ней, а то я уже ног не чувствую.
Покряхтывая, мы присели на травку и прислонились спинами к стволу нужного нам дерева. Оглядываясь по сторонам, я прислушался.
— Как здесь чудесно! И тишина какая! Просто невероятная! — Карлота поняла меня с полуслова:
— Вообще-то странно, даже птиц не слышно! — и как бы невзначай бросила взгляд на скопление веток и листьев у нас над головой. Присмотревшись, радостно закричала: — Смотри, Андре! Я нашла, нашла! Вон там, между веток, целый домик!
Я тоже поднял голову, рассматривая витиеватое строение.
— Ого! Это ж сколько надо было досок сюда наносить!
В ответ из раскрывшейся сбоку дверцы раздался голос Виктории:
— А мы с папой доски на машине привезли, — потом показалось и ее прелестное личико. — Но вы меня нашли совершенно случайно.
— Да. Тут нам повезло, — согласился я. — Но ты, надеюсь, не забыла, что обещала показать окрестности из твоего окна.
Девочка молча скрылась из виду, и через мгновение вниз свесилась веревочная лестница. Потом раздалось предупреждение:
— Заходить по одному! Без оружия!
Внутри ее штаб оказался довольно-таки тесноватым для взрослых, но сказочно украшенным и, вероятно, очень удобным для ребенка. Вдобавок из большого, открытого окна открывался чудеснейший вид на весь залив и близлежащие горы. Кроме того, на переднем плане отлично просматривалась усадьба Фергюссонов. Органично вписывался в общий пейзаж и полутораметровый каменный забор, мелькающий между деревьев.
— Какое прекрасное место ты выбрала для своего штаба! — искренне восхитилась Карлота. — Просто великолепное!
— Угу! — согласилась Вика, с аппетитом уплетая шоколад.
— А ты что, одна здесь играешься? — удивился я, делая несколько снимков из фотоаппарата.
— Нет. У нас тут спецотряд. В него входят четверо моих лучших друзей, — похвасталась девочка. А потом грустно добавила: — Правда, приходится их приводить сюда, а не то они вечно рвут мои сигнальные устройства и ловушки…
— А по соседству что, детей нет? — продолжал я допытываться.
— Есть. Мальчик, — личико ее стало печальным. — Но он болен, не может ходить, — потом она оживилась. — Когда солнце вон там, слева, мы с ним всегда пускаем друг другу солнечные зайчики.
— И сегодня тоже?
— Нет. — Викуся, объясняя, смешно развела ладошки. — Тот мальчик недавно уехал вместе с родителями.
— Тот? А что, есть какой-то другой?
— Ну, да! Там сейчас живут другие люди. И у них тоже есть мальчик.
— И ты с ним познакомилась?
— Его совсем не выпускают на улицу, — она не по-детски печально вздохнула. — И мама его бьет…
— С чего это ты взяла? — забеспокоилась Карлота.
— Да, я слышала, как он кричал и плакал.
— Когда?
— Вчера, — увидев наше недоверчивое переглядывание, Вика стала рассказывать подробности: — Его мама вышла покурить на внутренний дворик, и тогда мальчик стал кричать. Наверное, с ним что-то случилось, потому что он стал звать на помощь. Мама бросилась в дом, и он стал кричать еще громче. Она его наказывала. Может, он натворил какую-то беду или разбил что-то ценное? Но мне его все равно жалко. Он такой несчастненький…
— Так ты его видела?
— Видела, — подтвердила девочка.
— Так он же только дома сидит, — напомнила Карлота.
— А я его в подзорную трубу хорошо рассмотрела, когда он на кухне обедал. Это там, большое окно справа, внизу, — она показала пальчиком. — Он все время смотрел сюда, на лес, и глаза его были такие печальные, печальные. Даже со слезами.
— Как же ты слезы увидела? — засомневался я.
В ответ Вика снисходительно хмыкнула, достала из футляра подзорную трубу и установила в торчащий на подоконнике штатив.
— Ух, ты! — восхитился я, рассматривая прибор. Это была очень дорогостоящая модель телескопа «Повер 525» стопятидесятикратного увеличения. Я припал к окуляру, наводя резкость и просматривая внутреннее убранство кухни. Действительно, все можно было увидеть до мелочей.
Но там никого не было. Все же остальные окна были тщательно зашторены, а то и закрыты жалюзи. Неожиданно девочка задала мне странный вопрос:
— А зачем некоторые люди носят в носу кольца?
Я даже немного растерялся и обернулся посмотреть: не шутят ли надо мной. Но Вика глядела на меня серьезно и выжидающе. Лишь Карлота пыталась скрыть улыбку.
— Ну, видишь ли, малышка, это делается по двум причинам. Первая: из чисто гигиенических соображений. Вот ты, например, чем пользуешься, когда у тебя насморк и надо прочистить носик?
— Вот этим платком, — и девчушка с готовностью его продемонстрировала, достав из заднего кармана.
— А те люди просто дергают себя за кольцо, и готово! Все, им мешающее в носу, вылетает со скоростью урагана.
— А другая причина?
— Очень простая: только для того, чтоб они не рыли носом землю. Как некоторые, особо ретивые, свинки.
Вика задумалась над моими словами, видимо, пытаясь представить, как это все происходит. Зато Карлота, закрыв лицо руками, изо всех сил сдерживалась, чтоб не засмеяться. И я задал свой вопрос:
— А почему ты интересуешься?
Она несколько секунд подумала, прежде чем ответить:
— У мамы этого мальчика в носу есть кольцо…
— Ну, тогда понятно, — я закивал головой. — Почему она такая злая. — Карлота стала смеяться, и только я собрался сделать по поводу этого замечание, как заработал вибратор моего мобиля. Звонил Пабло и интересовался: что нового и кто это так радостно смеется.
— Да так, ничего важного, — ответил я. — Подробности расскажу позже. А смеется… Как ты думаешь? Правильно! По какому поводу? Радуется, что познакомилась с таким неиссякаемым источником знаний и мудрости, как я. Что?.. Карлота, он передает тебе свои соболезнования… И привет!.. Ага, и тебе тоже!
Далее мой друг пожаловался, что Николя не удалось раздобыть фотографии мальчика, но он все еще в процессе поиска. Никого из наших в том месте, где жил Билландер со своим семейством, тоже не было. Так что оказать помощь было некому. Но Пабло надумал сейчас же найти и встретиться лично с самим владельцем яхты «Пиранья».
— Завтра к нему должен прибыть представитель страховой компании, так почему же мне этим не воспользоваться сегодня? — Вполне резонно рассуждал он по телефону. — Но уже становится поздно, Билландер может запропаститься где угодно, поэтому я ставлю тебя в известность: в моем мобиле будет твой номер на первом месте; мне будет достаточно включить два раза кнопку вызова, и ты услышишь каждое наше слово.
— Неплохо придумано, — согласился я. — Особенно для того случая, если он действительно в чем-то замешан.
— Ты тоже держи меня в курсе…
— Я тебе позвоню минут через пятнадцать.
— Хорошо, я уже буду в дороге к порту.
— Тогда до скорого!
— До встречи! — попрощался Пабло и отключил телефон. Во время моего разговора Карлота сменила меня возле подзорной трубы и рассматривала окрестности.
— Ну, как тебе, правда, здорово приближает? — спросила у нее Вика.
— Великолепно! — воскликнула Карлота. — Если ты не против, мы еще раз придем к тебе в гости. Конечно же, с дарами и с миром.
— Можно и без даров и без мира! — великодушно разрешила девочка и пояснила: — Будем играть в войнушку!
— Согласны! Если ты, конечно, выдашь нам вооружение.
— Вооружу до зубов! — пообещала воинствующая малышка.
— Ну, а нам уже пора! — сказала Карлота, переглянувшись со мной. — Будем возвращаться. Кстати, твоя мама ждет тебя к ужину, так что идем с нами.
— Сейчас не могу. — Вика деловито взглянула на свои часики. — Передайте маме, что буду ровно через тридцать пять минут. Надо сбегать в одно место и кое-что сделать.
— Как прикажете! — согласилась Карлота, спускаясь первой по веревочной лестнице. — Главное, чтобы нас на гауптвахту твоя мама не посадила за то, что ты не с нами.
— Ничего, — успокоила нас малышка совсем по-взрослому. — Посидите, попьете чайку, а потом я вас освобожу.
— Ну, нет уж! — возразил я, опускаясь на землю. — Мы так просто не сдадимся! Отходим по проверенным тропам на заранее подготовленные позиции.
— Да и домой уже пора. Ты, надеюсь, не забыл, что по твоей милости я сегодня целый день должна стоять у плиты?
— Вижу! И даже могу подтвердить: по своей воле ты кухню не покидала! — я шел впереди, приглядываясь на всякий случай, под ноги. — И если папа спросит… Что-то я его сегодня не видел. Куда это он пропал?
— Он с дядей Игнасио поехал в Сантьяго, за мамой. Она позвонила, что летит самолетом. И заказала машину к трапу.
— Так ваш сосед не переваривает медленную езду! — вспомнил я. — Как это он поехал с Фернандо?
— Так это не он, а папа с ним поехал. Потому что мама страшно любит, когда ведет дядя Игнасио. И просила именно его подъехать за ней в аэропорт.
— А как же папа? Он же не любит гонок?
— О том, как они едут вместе, нельзя рассказать — это надо видеть и слышать. Дядя Игнасио топчет педаль газа до полика и во всю глотку поет свои любимые песни. Мама визжит от страха и удовольствия, а папа надрывным голосом умоляет именами всех святых ехать хоть чуть-чуть помедленнее. Угрожая при этом выпрыгнуть на ходу на первом же повороте. — Карлота даже засмеялась, вспоминая. — Я один раз ехала в этом дурдоме и ни за что больше не соглашусь — лучше пойду пешком!
— Ну, сладкая, — согласился я, — после такого рассказа и я против твоего участия в подобных поездках.
— Не зарекайся! — возразила она. — Может, дядя Игнасио еще и тебя уговорит покататься, а ты и меня с собой возьмешь.
— Скажешь тоже! — мы уже подходили к дому, и на встречу вышла хозяйка. Я попросил Карлоту вполголоса: — Придумай что-нибудь, лишь бы было удобно отказаться от чая.
И та с ходу соорудила версию:
— Так не хотелось уходить, но только что Андре позвонил его шеф и срочно вызывает на встречу. Он ждет его в порту.
— Какая жалость… — хозяйка смотрела на меня с сочувствием. — Что ж у вас за шеф такой? Совсем не дает отдохнуть — ведь поздно-то как!
В ответ мне ничего не оставалось делать, как только безутешно развести руками да скорбно закивать в знак согласия головой. Глядя на мои ужимки, Карлота не смогла сдержать улыбки:
— А Виктория обещала быть ровно через… — она взглянула на свои часы. — …Двадцать одну минуту.
— Ну, спасибо. Но дайте слово, что обязательно зайдете в ближайшие дни.
— Да я и сам думал к вам напроситься, — признался я. — Хотелось бы еще сфотографировать залив в лучах восходящего солнца.
— Вот и чудесно! — обрадовалась хозяйка. — Приходите завтра к утреннему чаю.
Мило распрощавшись, мы уселись в машину.
— Давай заедем на кемпинг, — предложил я, доставая телефон.
— Так ведь мама уже наверняка приехала, и нас ждут к ужину.
— Тем более! Мне надо переодеться. Не пойду же я знакомиться с мамой моей любимой девушки в таком мятом и несвежем виде! Да и гитару надо взять. Она мне придает больше солидности и уверенности.
— И побриться бы не мешало! — пристыдила Карлота.
— Да? — недоверчиво протянул я, проводя ладонью по скулам. — Вроде недавно брился… И к тому же сейчас в моде легкая небритость.
— Ну, знаешь ли! — в ее тоне сквозило презрение. — Никогда не понимала типов, которым лень бриться и они выглядят, как бездомные грязные псы. Но еще больше не понимаю тех, кто эти мохнатые хари сует на обложки журналов и в телепрограммы.
— Мохнатые?! — я смеялся от всей души. — Ну, ты даешь!
— А что, нет? — в том же духе продолжала Карлота. — Некоторые похожи даже на обезьян, которым выбрили лбы и немного вокруг глаз, а на остальное не хватило времени.
— Все! Хватит, я и так с тобой полностью согласен… — я пытался успокоиться и остановить смех, рвущийся из меня наружу. — Мне самому неприятно видеть себя не в форме. А с утра опаздывал в яхт-клуб и подумал, что побреюсь в обед. И видишь, как получилось? Все некогда!
— Это единственное, что тебя оправдывает, — улыбнулась она и добавила: — Так ты звонишь Пабло или нет?
— С тобой обо всем на свете забудешь! — посетовал я, вспоминая о зажатом в руке мобиле.
Мой друг уже находился в порту и интенсивно занимался поисками так нас интересующего капитана. Я ему подробно рассказал о наблюдениях Виктории и добавил свои комментарии:
— Насколько я понял, она видела мальчика вполне вменяемого. В отличие от меня там, на дороге, поздно вечером.
— Может, у него нечто вроде приступов? И учти — мальчик все-таки ел на кухне!
— Ну, на твои замечания можно нафантазировать сколько угодно. Самое существенное — я хотел бы его сам увидеть, и постараюсь это сделать во что бы то ни стало. Завтра с самого утра намереваюсь не пропустить ни одного движения в кухне Фергюссонов. Если, конечно, что-нибудь не выяснится раньше.
— Да, хотелось бы… — с надеждой в голосе сказал Пабло. — А вы сейчас куда направляетесь?
— На кемпинг. Переоденусь и к Карлоте, ужинать.
— Ну, ладно, смотри только, не забывай о диете! — посоветовал он. — И о телефоне. Пока!
Солнце уже село за противоположный берег залива, когда мы завершили наши дела и добрались до места назначения. Стало почти темно, но под ярким светом ламп во дворе за столом восседала шумная и веселая компания. Фернандо рассказывал, видимо, очередной анекдот и сам же и смеялся чуть ли не громче всех. Слева от него сидела стройная пожилая женщина с идеально уложенной прической и с легким, как раз в меру, макияжем. По тому, как она держала его под руку, я понял, что это и есть мама Карлоты. Напротив них сидели раскрасневшиеся от смеха Тереза, Мартин и Игнасио. А справа от хозяина сидела женщина, выглядевшая чуть старше всех находящихся за столом. Как я узнал впоследствии, она являлась мамой Мартина и, соответственно, сестрой Фернандо.
Заметивший нас первым Игнасио застучал пустым стаканом по столу:
— Вот и наша пропавшая часть молодежи появилась! А вина на столе-то нет!
— Так что же ты своего не принесешь попробовать? — язвительно спросил Фернандо, вставая. — Жадничаешь?
Все тоже встали и шумно с нами поздоровались. Я был представлен обеим женщинам, и те тут же стали изучать чуть ли не каждый сантиметр моего тела и каждую нитку на моей одежде. Под их пристальными взглядами я даже смутился, хоть в душе был рад, что привел себя в идеальный порядок. Мартин за это время принес два стула и поставил их с торцов стола. Приглашая меня присесть, он поинтересовался:
— Где же вы так долго пропадали?
— Ездили в гости к одним моим старым друзьям, — ответила Карлота за нас двоих. Увидев, что я не знаю, как и куда лучше поставить гитару, взяла у меня ее из рук и прислонила к заборчику.
— Не лишай нас возможности послушать хорошую песню, да еще в исполнении автора! — укорила ее Тереза.
— Автора вначале надо накормить! — возразила Карлота. — Возможно, тогда он нам и споет.
— Не ты ли говорила, что гранды искусства должны жить впроголодь, дабы к ним почаще заглядывала муза? — напомнил ей с улыбкой отец. — Тогда, мол, на пустой желудок они лучше творят.
— Это я говорила о маститых грандах, а начинающие нуждаются в усиленном питании. — Карлота насыпала в мою тарелку большую горку салата. — Им нужны силы для вдохновения.
— Ну, тогда конечно! — засуетился и Фернандо, подкладывая мне куски буженины и мясного рулета. — Надо есть нечто посущественнее, не только одну капусту! А то я так и не дождусь презентации обещанного тобой «Морского танго».
— Так ведь… — я чуть не поперхнулся салатом. — …Времени нет…
— Могу подтвердить, — заступился за меня Мартин и добавил с подтекстом: — Из всех отдыхающих он больше всех работает, — увидев мой настороженный взгляд и недоумение на лицах старших, пояснил: — Устроился даже подрабатывать инструктором по виндсерфингу.
— Уже выгнали! — успокоил я всех. — За порчу инвентаря.
— Если это можно назвать порчей! — засмеялась Карлота.
— Надо будет — купим новый… — начал я старую детскую считалку.
— …Лишь бы был не безголовый! — подхватили все дружно со смехом. Дальнейший ужин прошел в воспоминаниях о веселом детстве, истории из которого рассказывали все по очереди. Я уже и не помню, когда в последний раз так много смеялся. Даже живот заболел от постоянного напряжения.
Но в конце нашего застолья я сумел перевести разговор в нужное мне русло и как бы невзначай спросил у Мартина:
— Нашли баркас, который так всех заинтересовал?
— Да где там! — он расстроенно махнул рукой. — Проверяем, правда, некоторые похожие…
— Неужели их так много? — удивился я.
— Тысячи! Здесь ведь не только местные рыбаки ведут ловлю.
— Ну а джип?
— Та же картина: машин здесь еще больше.
— Но все-таки цвет довольно редкий, — настаивал я. — Да и модель солидная…
— Вы о чем? — заинтересовался сразу оживившийся Игнасио.
— Ищем джип, «Тойота», светло-зеленого цвета, класса «Люкс», с большим передним бампером из нержавеющих труб… — стал описывать Мартин.
Отец Терезы на мгновение прикрыл глаза, вспоминая.
— Видел, видел я эту машину…
— Да ну! — не поверили мы в один голос.
— И даже знаю, где она находится! — он открыл глаза и с превосходством взглянул на Мартина. — Как вы там, в полиции работаете? У вас ведь компьютеры и все такое прочее?
— Ну, ведь, — стал оправдываться Мартин, — кадры у нас молодые, неопытные, так сказать. Но где все-таки вы видели тот джип?
— По дороге номер восемьсот семьдесят девять, на двадцать третьем километре, есть одна усадьба с огромными железными воротами, под высокой каменной аркой.
— Ого! Куда тебя занесло! — удивился Фернандо. — Все гоняешь по малооживленным и глухим местам?
— А что же мне, по городским улицам тренироваться? — фыркнул Игнасио.
— Насколько я знаю, — стал вспоминать Мартин, — то поместье раньше принадлежало старой чете, умершей несколько лет назад. Их наследники все это время пытались продать доставшуюся им недвижимость…
— Видимо, уже продали, — констатировал Игнасио. — Когда я там катался перед обедом, то видел, как в открытые ворота заезжали какой-то старый потрепанный «Фиат» и описанный тобой джип.
Мы с минуту молчали, а потом я спросил:
— А если это не тот?
— Ха! Конечно, может, и не тот! Мало ли таких джипов? Но полиция ведь и одного пока не нашла.
Мартин в задумчивости теребил себя за ухо, явно не решаясь что-то предпринять, и неожиданно, даже для самого себя, я предложил:
— Давай съездим туда и посмотрим! Если что, сразу вызовем подкрепление, — и спросил у Игнасио: — Там можно незаметно взглянуть на дом и его обитателей?
— Да! — подтвердил тот. — Но надо заходить с другой стороны, от леса, там будет удобнее наблюдать, не нарушая границ территории. Если хотите, могу показать дорогу, я знаю несколько прекрасных тропинок.
— Конечно, хотим! Ну, что, Мартин, едем?
— Куда ты меня втягиваешь? А если влипнем в какие-то неприятности? — сомневался он.
— С тобой-то?! — я хлопнул его по плечу. — Да мы везде выкрутимся!
— Я еду с вами! — безапелляционным тоном сказала Карлота, вставая с места.
— Нет! — еще более решительно возразил я. — Едем только мы!
— Чего это ты мною командуешь?! — возмутилась она. Но тут вмешалась ее мама:
— Уже темно, и женщинам лучше находиться возле дома.
— Мама! Дома я буду переживать…
— А там ты будешь путаться под ногами, — перебила ее мама. — И он будет переживать еще больше.
— Совершенно верно! — подтвердил я, обрадованный такой поддержкой. Мне действительно не хотелось бродить по темному лесу и постоянно помнить о присутствии рядом моей любимой. — Так нам будет спокойнее.
— Тогда вперед! — скомандовал, вставая, Игнасио. Я последовал его примеру. К нам, после некоторого колебания, присоединился и Мартин. Фернандо тоже сделал попытку подняться и был остановлен при этом мягкой, но властной рукою своей жены.
— Дорогой, — заворковала она. — Мы так долго не виделись, а ты уже от меня убегаешь!
— Моя помощь всегда может пригодиться. — Фернандо безуспешно пытался вырваться. — С моим-то опытом…
— И с твоей-то комплекцией?! — засмеялась его сестра.
— А чем тебе мой вид не нравится? — обиделся он. — Да я бегаю, например, быстрее, чем Карлота!
Уходя со двора, мы слышали, как он хвастливо стал рассказывать о вчерашнем соревновании на пляже.
Когда мы садились в машину, нас догнала Карлота и, схватив меня за руку, стала просить, как маленький ребенок:
— Ну, возьми меня с собой! Я не хочу даже на минутку с тобой разлучаться, — заметив мои колебания, она прижалась ко мне и стала твердить еще настойчивее: — Я буду сидеть в машине и никуда из нее не выйду! Честное слово!
От ее объятия мне стало сразу жарко, и я уже был готов уступить ее просьбам. Но нас услышал Мартин и охладил строгим голосом:
— Карлота! Тебе ведь было сказано ждать дома. Ну, как ты не поймешь: если это те люди, которых мы ищем, они могут быть очень опасны. Андре! Что ты в нее вцепился? Едешь? Или мы отправляемся без тебя?
— Конечно, еду! — я вырвался из объятий Карлоты, чмокнул ее в полураскрытые от обиды губки и юркнул на заднее сиденье. Игнасио тут же тронул машину с места и выехал на шоссе. Ехал он очень быстро, но уж никак не лихача и не переходя границы здравого рассудка. Я удивился этому вслух, поведав о мнении Фернандо.
— Ха! — скривил губы в презрительной усмешке Игнасио. — Сейчас я не еду, а просто ползу. Но зачем привлекать к себе излишнее внимание в столь поздний час?
Это было очень похвально, но я представил себе его езду, когда он не «ползет», и немного поежился. Пусть уж лучше «ползает», чем «летает».
Минут через двадцать мы прибыли на нужное место. Игнасио свернул налево, в малоприметный с дороги заезд и развернул машину носом к шоссе.
— Отсюда дорога хоть и дальше, — стал он нам объяснять шепотом, пока мы стояли возле авто и привыкали к темноте, — но удобнее. Вверху она пересекается с более нахоженной тропой, которая ведет вдоль усадьбы и выходит к самым воротам. Но на ней нас могли бы увидеть с территории или почувствовать собаки (если они там есть). Так что лучше идем в обход.
— Мартин! — заговорщически зашептал я. — А дядя Игнасио случайно не у вас, в полиции, работает?
— А кто вас знает, — подковырнул тот. — Где вы все работаете! — и двинулся было вслед за Игнасио. Но я его опередил, советуя:
— Лучше будешь прикрывать нас сзади! — и улыбнулся, когда услышал за спиной возмущенное бормотание.
Через десяток метров глаза окончательно свыклись с ночным мраком, и я уже отчетливо различал под неверным лунным светом узенькую тропинку, вьющуюся между деревьев и полого поднимающуюся в гору. После пятиминутной ходьбы до моих ушей донеслась отдаленная музыка. Я остановил Игнасио и пошел впереди него. Все-таки себе я доверял больше! Постепенно музыка становилась все громче и громче и вдруг совершенно стихла. Замерли и мы, прислушиваясь. Сзади осторожно меня тронул за плечо Игнасио.
— До угла усадьбы, — зашептал он, — метров двадцать, двадцать пять…
И это расстояние мы прошли медленно, часто останавливаясь и с напряжением вглядываясь в контуры деревьев и кустарников. Как хорошо, что мы приняли подобные меры предосторожности! Лишь только я различил угол высокого (метра под два) забора, как послышался быстрый топот ног. Кто-то шел нам навстречу! Мы так и приникли к земле, стараясь стать совсем незаметными. Я лихорадочно соображал, что же делать дальше, если на нас наткнутся. Но силуэты двух мужчин чуть ли не бегом пронеслись вправо, вниз, по тропинке, идущей вдоль забора усадьбы к трассе.
Мы с облегчением перевели дух, прислушиваясь к отдаляющемуся, немного странному скрипу-посвистыванию. Я тут же сообразил, откуда он исходит, вспомнив, как и у меня однажды было нечто подобное с обувью. Просто в образовавшуюся между слоями подошвы дырочку входил и выходил воздух.
Прождав в напряжении порядочное время и не услышав больше ни звука, мы встали и подошли к забору.
— Может, вернемся? — неуверенно спросил Мартин. — Не нравится мне эта беготня!
— Раз уж здесь, — возразил я, — то посмотрим хоть одним глазком! — и мы продолжили красться вдоль забора. Мало того, что он был высок, так еще и поверху проходила в несколько рядов колючая проволока. По металлическому блеску нетрудно было догадаться, что установили ее совсем недавно. Видимо, у новых владельцев были все основания для подобной защиты своей собственности.
Но вот показалась довольно-таки широкая калитка, сваренная из толстых прутов арматуры. Когда мы ее тронули, она отворилась почти бесшумно.
— Смотри! — прошептал Мартин, указывая на раму прохода. Свисающий замок был цел, но одно из звеньев цепи было явно перекушено каким-то мощным инструментом. Несколько вариантов разгадки данной несуразности у меня мелькнуло в голове, и самый простейший, что, возможно, сами хозяева потеряли ключи. А погулять-то хочется!
Стоя в проеме калитки, мы стали внимательно рассматривать усадьбу. Из всего освещения были включены лишь несколько фонарей на дорожках между строениями, да в огромном доме-замке светилось два окна на самом верхнем этаже. Главное здание, конечно же, впечатляло: величественное, мощное, с толстыми внушительными стенами, с арочными порталами и высокими узкими окнами, украшенными кое-где витиеватыми балконами. Чуть правее и ближе к нам располагался огромный гараж, стоящий к нам боком. Ворота его были открыты настежь, а в обращенной к лесу стене виднелась полуоткрытая стальная дверь. Чуть дальше, в глубине, между огромными развесистыми соснами торчали крыши еще одного дома, но гораздо меньшего.
Стояла идеальная тишина, нарушаемая лишь движением природы.
— Собак у них нет! — шепотом констатировал Игнасио.
— Тогда быстренько заглядываем в гараж и сматываемся! — скомандовал я.
— Как это будет выглядеть? — возмущенно зашипел Мартин. — А если нас кто-то заметит? Особенно меня?
— Ты прав! — согласился я. — Хоть все уже давно спят непробудным сном, все же тебе не стоит рисковать своей репутацией. Я сбегаю сам, а вы постойте здесь и следите за обстановкой. В случае чего подадите сигнал, и отходим к машине в спешном порядке, но без паники.
— Я тоже иду! — решительно заявил Игнасио.
Мартин шумно вздохнул:
— С кем я связался? — и обреченно добавил: — Идем все вместе!
Я улыбнулся его сомнениям и пошел впереди. Двери, ведущей в гараж, мы достигли без малейшего труда. Зашли внутрь и замерли, прислушиваясь. Тревогу никто не поднимал, значит, все в порядке. А внутри, в более густой темноте, виднелся контур автомобиля.
— Жалко, нет фонарика! — посетовал Игнасио.
— Я нащупал выключатель! — проинформировал Мартин.
— Не включай! — запретил я. — Ворота выходят прямо на дом, и оттуда сразу заметят свет. Подойдем поближе и вполне сможем рассмотреть машину. Если это наш джип, тем более надо уйти как можно быстрей и незаметнее.
Говоря это, я, вытянув руки вперед, продвигался маленькими шажками к интересующему нас объекту. Вдруг носок моей обуви уткнулся во что-то мягкое. Несколько раз аккуратно потрогал подошвой то, что лежало у меня на пути, и мне стало как-то нехорошо. Нагнувшись, осторожно ощупал «это» руками. Мои самые худшие опасения подтвердились!
— М-Мартин! — я даже плохо справлялся со своим голосом. — У тебя есть оружие?
— Нет! — заволновался он. — А что случилось?
— Здесь труп!
Было слышно, как шумно задышал Мартин в ответ на мои слова. Подойдя ко мне, он тоже присел и сам убедился в поставленном мной диагнозе.
— Звоню в участок, и не только туда! — и через несколько мгновений в его руках зажглось табло мобиля. Я тут же сообразил, что телефон можно использовать как небольшой источник света, и, достав свой, осветил лицо убитого. Оно было мне незнакомо и по хмыканью Мартина — ему тоже.
— Игнасио! — зашептал я.
— Что? Я здесь! — ответил тот немного дрожащим голосом.
— Посмотрите машину, нет ли в ней ключей! — я сунул ему в руку свой мобильник. — А я выгляну за ворота!
И крадущимися шагами стал приближаться к выходу из гаража. Мартин тем временем назвал свое имя и скороговоркой говорил координаты и кратко обрисовывал сложившуюся здесь ситуацию. Внезапно из-за створки ворот выскочил коренастый мужчина невысокого роста и застыл, прислушиваясь. В руке у него был пистолет! И через секунду он громко закричал с явно различимым южноамериканским акцентом:
— Эди! Эди! В гараже кто-то есть! — и сделал пару шагов мне навстречу, заодно поднимая пистолет в моем направлении. Когда кто-то делает нечто подобное, я не думаю. Мое тело автоматически рванулось ему навстречу, нога пошла вперед и хлестко выбила пистолет из руки нападающего. Удар получился такой сильный, что оружие отлетело далеко в траву, покрывавшую лужайку возле гаража, а крепыш взвыл от боли и схватился целой рукой за вероятно сломанные пальцы другой. Пришлось прекратить его вой прямым в челюсть. От полученного хука он отлетел назад и всем телом ударился в загромыхавшую половинку ворот. Нелепо осунулся наземь и замер. Зато откуда-то слева раздалась короткая автоматная очередь, и пули со скрежетом пробили несколько дырок в противоположной створке ворот. Да здесь война! Не иначе!
Я отпрянул внутрь гаража. И тут же раздалась другая очередь. Теперь пули противно зазвенели по железной двери, через которую мы вошли вовнутрь. Во дают! Получается: оба выхода перекрыты! А в ответ даже бабахнуть не из чего!
— Есть ключи! Они были в бардачке! — Игнасио сидел за рулем в слабо освещенном салоне джипа. Похоже, машина была именно та, которую мы искали. Но при каких обстоятельствах она была найдена!
— Мартин! В машину! — скомандовал я нашему представителю полиции, продолжавшему тараторить по телефону. Он без возражений вскочил в услужливо распахнутую мною заднюю дверцу. Я спросил кратко у Игнасио:
— Прорвемся?
— Главное, чтобы джип был на ходу! — он затаил дыхание и плавно повернул ключ зажигания. Мотор тут же заурчал тихой, но приятной и мощной музыкой. — Сказка!
— Удастся быстро развернуться в гараже? — спросил я, усаживаясь рядом. В ответ Игнасио скривил лицо в сардонической ухмылке и прорычал:
— Застегнитесь! — и сам первый затянулся ремнем безопасности. И лишь только щелкнули наши замки, мотор взвыл, и автомобиль прямо сорвался с места на задней скорости.
Я, конечно, прожил мало. Но такой езды я никогда не видел! Вернее, никогда не чувствовал! Потому что, возможно, и наблюдал нечто подобное в кино или по телевизору. Но самому оказаться внутри взлетающего и прыгающего авто! Да еще двигаясь задом!
Как будто не своим сознанием я успел только зафиксировать в лобовом стекле: невероятно быстро удаляющийся гараж, искрящуюся дорожку в камне дороги от рикошечущих, пытающихся нас догнать пуль да вынырнувший справа от нас забор из высоких, густых кустов. Вероятно, в этот момент мы как раз вышли из сектора обстрела. (Потом, позже, я догадался, что стрелок просто не успел повернуть ствол автомата с нужной скоростью. Мы ехали быстро и даже невероятно быстро.)
Тут же джип совершил немыслимый пируэт, развернувшись на бездорожье (мы как раз подпрыгивали на каких-то канавах) на 180 градусов и понесся, теперь уже передом, к замаячившим между деревьями воротам. Те были закрыты! И как внушительно они выглядели!
Но Игнасио знал, что делает. Затормозив за миллиметр от возникшей на нашем пути преграды, он тут же снова дал газ, просто толкнув высокие, сделанные из толстых кованых прутов ворота. Те рухнули наземь со страшным грохотом. Они еще не полностью коснулись земли, когда наш джип перепрыгнул их и устремился по шоссе.
— По нам стреляют! — раздался сзади громкий голос Мартина. Он говорил это и нам, и дежурному в полиции. — Их машина стояла в кустах! Завелись! Ведут преследование за нами!
Я, вывернув шею, увидел зажженные фары пытающегося нас догнать автомобиля. Но куда им до Игнасио! Всего лишь несколько поворотов, и они безнадежно отстали. Мы «летели»! Я боялся даже смотреть на дорогу и только смутно помню мелькающие в свете наших фар, стоящие сплошной стеной деревья и указательные знаки.
А полной грудью я вздохнул только возле комиссариата, когда мы остановились и нас окружили поднятые по тревоге полицейские.
— По вам стреляли? Страшно было? — спросил молодой полицейский, глядя, как мы выходим из машины на негнущихся ногах. Мартин, скорей всего тоже перенесший нечто подобное впервые в жизни, облизал пересохшие губы и, вытерши пот со лба, пробормотал:
— Это ерунда! Самое страшное было — доехать сюда за три минуты.
— Можно, конечно, было и побыстрей, — стал оправдываться наш водитель с самым невинным видом. — Но уж больно этот джип неустойчивый, на нем легко опрокинуться.
— Да, да! Совсем неустойчивый! — в том же тоне подтвердил я. — Мне даже показалось, что он сделал несколько сальто и, возможно, даже двойных!
Когда мы вошли в участок, Мартин первым делом надел на пояс кобуру с торчащим из нее пистолетом.
— Теперь обязательно возьму разрешение на ношение небольшого карманного оружия! — объяснил он окружающим. — Даже во время отдыха оно может пригодиться.
— Вот именно — отдыха! — акцентировал уже знакомый мне офицер. — Как это вас угораздило в глухую ночь попасть в это осиное гнездо?
— Как? — переспросил Мартин, бросая вопросительный взгляд в нашу сторону. — Да просто прогуливались…
— И забрели так далеко от дома? — удивился офицер.
— …А потом решили взглянуть поближе на этот джип. Все-таки машину, — он кивнул в сторону улицы, — мы разыскивали.
Пока они разговаривали, поругиваясь между собой, я позвонил со стоящего на столе телефона Карлоте и успокоил ее, сказав, что джип нашли, но пришлось ехать опять в комиссариат для оформления очередного протокола. Так что пусть она меня уже не ждет, а ложится спать. Карлота согласилась только после того, как я дал торжественное обещание предстать перед ее прекрасными глазами завтра утром, не позже девяти.
В это время по оживившемуся радиодиалогу мы поняли, что первые патрульные машины уже на территории усадьбы и приступили к поиску по нам стрелявших. Из динамиков оперативной связи стали поступать подробные доклады от всех групп, задействованных в операции. Автомобиль, нас преследовавший, пока замечен не был, хотя на всех дорогах были выставлены заслоны и проверялись все машины подряд. Мы добавили информацию о белом «Фиате», не увиденном нами ни в гараже, ни на территории вокруг домов. Существовала вероятность, что именно на нем нас и пытались преследовать.
Постепенно стала вырисовываться жутковатая картина.
На территории усадьбы были найдены пять трупов! Один в гараже, один в саду и два в большом доме, в гостиной. При каждом имелся паспорт, удостоверявший их русское гражданство. Все четверо были безоружны и, видимо, не успели оказать малейшего сопротивления. Пятый труп был возле гаражных ворот, и по описанию я его опознал — это был тот самый крепыш, которого я вырубил. Но умер он не от моего удара. В теле его были две автоматные пули. Как говорится: «не успел уйти с линии огня», когда тот велся по нашей компании.
В самом гараже находилось большое количество подводного снаряжения: акваланги, ласты, маски, гидрокостюмы и даже новенький мощный компрессор для закачки сжатого воздуха в баллоны. Теперь становились более понятны причины, по которым были устранены обосновавшиеся в глуши водолазы.
От напавших на усадьбу и след простыл. Они, видимо, поняли, что поднята тревога, и рассыпались по лесу, а возможно, успели уехать на вернувшейся за ними машине. И найти пока не удалось никого.
Зато полиции повезло в другом. Одним из постов был задержан белый «Фиат», выезжавший из Нои. В нем находились два бритоголовых мордоворота, говоривших с явным русским акцентом. Сама машина была солидно загружена продуктами, спиртным и освежающими напитками. Пассажиров спросили, куда они направляются, и те назвали адрес того места, из которого нас совсем недавно вывез Игнасио. Их после этого тут же тщательно обыскали и у водителя нашли пистолет, на который не было никакого разрешения. Задержанных вернули в Ною, развели по разным комнатам и стали проводить допросы. Водитель вел себя по-хамски, дерзил и фактически отказался отвечать на любые задаваемые ему вопросы. Зато другой, особенно после того, как ему рассказали об участи его погибших товарищей, сразу выложил всю известную ему информацию.
Оказывается, он состоял в группе из пяти водолазов, срочно вызванных для подводного поиска одной организацией с весьма сомнительной репутацией. Но деньги платили немалые и гарантировали полную неприкосновенность. Надо было найти на стометровой глубине труп с привязанными к его ногам мешками с грузом. После поднятия мешков на борт им выдавали обещанное вознаграждение, и они должны были вернуться на родину.
Но во время поисков им помешал какой-то виндсерфингист. Пришлось срочно грузиться в трюм и ретироваться из заданной точки моря. Когда их доставили на «базу», так он называл роскошнейшую виллу, где они обосновались, то разрешили отдыхать до тех пор, пока обстановка не прояснится. Но кончилась водка, и они вдвоем поехали закупаться в Ною. За рулем был его соотечественник, живущий в Испании уже давненько и являющийся одним из ближайших подручных шефа-толстопуза. Купили все необходимое и зашли в бар да там и застряли. Эта задержка и спасла, вероятно, им жизни. Но допрашиваемый добавил еще одну новую деталь. В усадьбе, оказывается, оставалось пять человек: четыре водолаза и один местный, испанец. По составленному портрету последнего не оказалось среди убитых. Значит, ему удалось уйти. Полиция усилила поиски еще больше, уже имея на руках описание внешности. Для этого подтягивались все силы, в том числе и из соседних районов.
Пока допрашивали оставшегося в живых водолаза, другие следователи раскрутили и водителя белого «Фиата». Кто-то вспомнил об убитом, которого нашел Фернандо вчера в расщелине, и поднял показания свидетелей, отдыхавших на кемпинге. По ним выходило, что допрашиваемый и есть тот самый человек, который подозревается в убийстве. От предъявленных ему обвинений водила сломался морально и, дабы хоть как-то облегчить свою участь, прямо-таки разразился словесным поносом.
А знал он много! Достаточно много!
По его словам, на яхте «Пиранья» была доставлена к берегам Испании огромная партия героина. Естественно, без малейшего на то согласия и при полной неосведомленности самого владельца и капитана. Наркотики были отправлены колумбийским картелем и предназначались для местных продавцов той же национальности. Сопровождал «товар» тоже колумбиец, некий Пепе, который был у капитана доверенным лицом и вне всяких подозрений. Но на яхту уже давно внедрили одного русского, в задачу которого входило выяснить и выследить пути доставки, а при возможности помочь в перехвате очередной партии. Что тот и сделал. И, как ему казалось, лучшим образом. Он инсценировал побег Пепе на шлюпке вместе со всем героином. На самом деле колумбиец был убит и отправлен на дно моря вместе со злополучными мешками и продырявленной шлюпкой. Потом он повредил приборы, разбудил предварительно усыпленного сильной дозой снотворного капитана и преспокойно, зайдя в заранее намеченный порт, стал ждать своих покровителей.
Правда, допрашиваемый особенно настаивал на том, что он никого не убивал. Дескать, произошел несчастный случай. Но уж больно все выглядело подозрительным. Видимо, покойный русский моряк потребовал для себя слишком большую долю. А возможно, его приказали убить как уже ненужного и слишком много знающего.
Уставшие от пережитого и от постоянно поступающей информации, я и Игнасио решили отправиться по домам. Мартину в отличие от нас подобное не светило: он вынужден был оставаться на службе как минимум до утра.
— Хотелось бы забрать свою машину! — сказал Игнасио. — Нет ли кого, кто б меня за ней подбросил?
— Да у нас и так людей не хватает! — занервничал офицер, а потом, переговорив с Мартином, великодушно разрешил: — Берите мою личную машину. Я предупрежу о вас посты, — и протянул ключи. Игнасио, подбрасывая их на руке, попрощался и направился к выходу.
— А как же потом? — спросил я. — Пригнать ее обратно, сюда?
— Оставишь на стоянке кемпинга, а ключи отдашь дежурному. Когда освобожусь, заберу.
— Спасибо! — поблагодарил я.
— И тебе спасибо! — он пожал мне руку. — У тебя прямо-таки талант — всюду успевать.
— И отовсюду успеть вовремя смыться! — добавил Мартин.
— Что поделаешь! — делано вздохнул я. — Жить-то хочется!
Мы попрощались с ним дружеским похлопыванием по плечам, и я пошел искать Игнасио. Тот уже сидел в машине с включенным двигателем и легонько притаптывал педаль акселератора, прислушиваясь к раздающимся выхлопам.
— Как он ездит на такой рухляди? — завозмущался он с моим приходом.
— Сейчас моя очередь вести машину! — и я открыл его дверцу, предлагая выйти и сесть на место пассажира.
— Да брось ты! Ведь знаешь: я ночью езжу очень тихо.
Я не выдержал и даже рассмеялся:
— Вот именно, что очень хорошо знаю!
— И это корыто больше восьмидесяти не вытянет! — успокаивал он мои сомнения, закрывая одновременно дверцу. — Садись! А то сам уеду!
Что было делать? Не вытаскивать уважаемого мной человека силой из-за баранки? Пришлось подчиниться. Хоть в душе я категорически зарекался никогда больше в жизни не садиться в машину, которую ведет Игнасио. Пригрозив, что в случае лихачества я сразу же выдерну ключи зажигания, занял пассажирское место, скрупулезно пристегнулся ремнем безопасности, и мы тронулись в путь.
На удивление езда была настолько спокойной, что я даже глазам своим не поверил. Когда я высказался об этом вслух, Игнасио, хитро прижмурившись, ответил:
— Не хочу, чтобы по нам стреляла полиция, если мы вовремя не остановимся.
После этого я им завосхищался еще больше. Вот жук! Все предварительно продумывает и просчитывает. У него было чему поучиться. Вдруг Игнасио полез в карман и, достав телефон, протянул мне.
— Вибрирует!
Ну, надо же — забыть о телефоне! Как дал ему тогда, в гараже, так и не вспомнил больше. Взглянул на определитель номера: Пабло! Включил и приложил к уху. И услышал следующий диалог:
— Доброй ночи, капитан! Я уже и не надеялся вас сегодня увидеть! — голос Пабло был радостным и приветливым.
— Кто вы такой и что вам надо?! — сердито и чуть ли не со злостью ответил, видимо, владелец яхты.
— Я представитель страховой компании, вот мои документы! — с готовностью ответил мой товарищ. — Ищу вас целый вечер, потом сидел в баре яхт-клуба и, уходя, решил еще раз взглянуть: нет ли вас на яхте.
— Какого черта так поздно? — совсем уж невежливо зарычал капитан. — Приходите завтра, перед обедом!
— Видите ли, — голос Пабло стал заискивающим. — Моя жена сейчас в больнице и должна рожать с часу на час… Я так волнуюсь… Хотел бы как можно быстрее вернуться в Сантьяго. Вы не представляете, как она бедняжка переживает…
— Жена?.. Рожает?.. — голос капитана явно смягчился.
— Если вас не затруднит, — торопливо заговорил Пабло, — давайте сделаем небольшой осмотр, сверимся с этим, поданным вами, списком (и где он его только достал? Вероятно, все из того же компьютера!), поставим подписи, и я вас больше не побеспокою!
Неожиданно в разговор вмешался кто-то посторонний:
— Капитан! Вы что, забыли о нашем уговоре?! Кто это такой?
— Страховой агент… — ответил Билландер каким-то отчаявшимся голосом. — По прибытии я подавал заявку…
— И что он делает здесь среди ночи?! — голос становился все грубее и громче. — А ну-ка, ребята, обыщите его!
(В тот же момент я протянул руку и выключил зажигание. Игнасио ошарашенно посмотрел на меня, а я лишь приложил палец к губам, призывая его к полнейшей тишине и стараясь не пропустить ни слова.)
— Да что вы такое делаете?! — слышался мне возмущенный голос моего товарища. — Втроем на одного! Да кто вы такие?!
Послышались какая-то возня, усиленное пыхтение, а потом новый голос, с неприятным акцентом, констатировал:
— Он без оружия! — (Вероятно, Пабло обыскали, и я удивился, как это они не нашли телефона.)
— Что за поведение?! — продолжал он возмущаться. — Я буду жаловаться в полицию!
— Успокойтесь! — скомандовал первый голос. — Мы сами полицейские! (Ну, надо же! Очень странно!) — А подозрение наше вы вызвали тем, что так поздно крутитесь возле яхты дона Билландера. Он подал нам жалобу, что кто-то уже здесь совершил несколько краж на его судне.
— Так бы сразу и сказали! — Пабло сделал вид, что успокаивается, но по его тону я понял: он им совершенно не поверил. — Я ведь все-таки по делу сюда пришел!
— Хорошо! — согласился все тот же невидимый мне человек. — Давайте пройдем на яхту и все запротоколируем. Вы ведь хотите сверить размеры ущерба?
— Я ему велел прийти завтра! — вмешался Билландер.
— Капитан! — обращались с явной угрозой. — Нам здесь даны самые высокие полномочия, и если человек спешит, то мы вправе пойти ему навстречу. Проходите первые и не забывайте о гостеприимстве.
— Очень вам признателен! — растроганно залепетал Пабло. — Хотел бы вернуться домой сегодня же. Жена, знаете ли, в роддоме…
— Вот и прекрасно! Нет, нет, сначала вы! Проходите на трап, вот так, хорошо. Скоро будете дома, не волнуйтесь!..
Это были последние слова, которые я услышал. Послышался легкий всплеск, затем треск, и связь оборвалась. Неужели они сбросили Пабло в воду?! Надо было ехать немедленно к нему на помощь! И я включил зажигание, одновременно выкрикивая:
— Игнасио! В Портосин! Срочно! Мой друг в опасности! Езжайте к пирсу, где стоят яхты!
Любителю быстрой езды не надо повторять дважды. Машина сорвалась с места, и я подумал: «А ведь он говорил, что это старое корыто!» Благо хоть до Портосина было совсем чуть-чуть, и я надеялся, что данный нам автотранспорт не успеет развалиться на части. И тут же сосредоточился над своим телефоном, набирая номер Мартина, врезавшийся мне в память, вероятно, на всю жизнь.
— Алло, Мартин! Дружище! Здесь новые неприятности!.. Нет, не со мной, с Пабло!.. Его схватили какие-то личности на пирсе, у яхты «Пиранья». Они выдают себя за полицейских… Какая разница, что он там делал… По акценту, мне кажется, это колумбийцы… И Билландер у них под надзором! Мы едем, — я, вздрогнув, взглянул на мелькающую дорогу и поправился: — Мы летим туда! Присылай кого-нибудь на подмогу! Все, мы подъезжаем, уже вижу пирс. Конец связи!
Все время, пока я говорил, мои руки по очереди обшаривали окружающее в машине пространство в поисках хоть какого-нибудь оружия. Даже вспомнил о желании Мартина всегда ходить с пистолетом и полностью с ним консолидировался. Единственное, что я нащупал под сиденьем, так это небольшой торцовый ключ, служащий для смены колес. Не ахти что, но все-таки!
Игнасио остановил машину у шлагбаума, перегораживающего въезд на пирс, и я тут же выскочил, зажав ключ в ладони и прикрывая его рукой от взгляда спереди.
Хоть я никогда не видел «Пираньи» прежде, сразу определил ее среди остальных по запомнившемуся описанию, доставленному нам Николя. А подбежав ближе, удостоверился в правильности своего выбора, прочитав отливающие тусклым блеском металлические буквы на носу судна.
Сразу бросился к трапу, по ходу всматриваясь в воду, боясь увидеть там плавающее тело. Но лишь только я ступил на первую ступеньку, как с палубы раздался громкий окрик:
— Ты куда?! Сюда нельзя!
Но я несся не останавливаясь. И уже пробежав середину трапа, увидел мужскую фигуру, шагнувшую к борту из тени надстройки. В руках он держал нечто, очень напоминающее клюшку для гольфа. И с явным намерением разнести мне голову. Я изо всей силы метнул в него ключом и даже удивился, как этот тип успел увернуться. Но это дало мне лишние мгновенья для того, чтобы проскочить оставшееся расстояние, свалить его на палубу и попытаться обезвредить. В первую же секунду моему противнику удалось вывернуться и нанести мне ощутимый удар под ребра. По инерции просунувшись метра полтора по дощатой поверхности, я здорово ободрал себе ладони и правую часть лица. Как меня это разозлило! Я метнулся перекатом к нему под ноги в тот момент, когда он поднимал клюшку для удара, и сделал подсечку. Но он упал прямо на меня, тем самым не дав мне возможности подняться, и мы, сцепившись, покатились по палубе. Масса у него была побольше, и надо было вырываться во что бы то ни стало. Помогла мне в этом стойка леера, нас разъединившая, когда мы на нее напоролись.
Здесь я отличился большим проворством. И пока он вставал, нанес ему мощнейший удар каблуком в висок. От этого он обмяк и, перевалившись через палубные ограждения, с шумным всплеском упал в воду.
Сразу же после этого раздался топот по трапу, и на яхту взбежало несколько полицейских.
— Стоять! Поднять руки! — заорали они, направляя свои фонарики и пистолеты прямо мне в лицо.
— Это Андре! — раздался за их спинами голос Игнасио. — Ищите лучше бандитов.
— Вот именно! — подтвердил я. — Один за бортом охлаждается, остальные не появлялись, должно быть еще двое. И осмотрите тщательно все пространство вокруг яхты. Возможно, они сбросили туда моего товарища, да и капитана тоже, — пока я давал эти просьбы-распоряжения, на палубу вбежало еще пятеро полицейских, и я обратился к ним: — А вы со мной! Проверим каюты! — и первым бросился на нижнюю палубу.
У меня сразу же отлегло от сердца, когда в салоне я увидел заклеенную по рту широким пластырем физиономию Пабло. Он сидел, накрепко привязанный к стулу, в полном здравии и без видимых повреждений. Я отклеил ему рот и спросил:
— Цел?
— Да я-то цел, а вот ты! Твоя девушка приревновала тебя или что?
— Да нет! Было бы еще хуже! — я спешно развязывал опутавшие его веревки. — А так просто… упал…
— Стареешь, друган, уже ноги не держат? — заулыбался Пабло.
— А где капитан?
— Они его сюда даже не заводили. Один тип остался меня привязывать, а двое, вместе с капитаном, сразу же ушли.
— А почему связь оборвалась? — вспомнил я.
— Телефон у меня был в рукаве рубашки, и я его сбросил в воду, когда поднимался по трапу.
— Почему?
— Один из них меня явно опознал, — стал объяснять Пабло, растирая освобожденные руки. — Да и я его тоже. Он часто гулял по пляжу, любуясь морем, особенно в последние дни. И когда он зашептал что-то на ухо своему шефу, я понял: не избавлюсь от телефона, они на сто процентов удостоверятся, что я никакой не страхагент. Этот тип и остался возле меня. Не с ним ли ты так долго здоровался, там, наверху?
— С ним! — я провел тыльной стороной ладони по содранным местам на лице. Моя рука покрылась кровью.
— Надо промыть… — сочувственно начал Пабло.
— Да ерунда! До свадьбы заживет! Идем отсюда.
— А что, уже и свадьбу назначили?! — удивился мой дружок, похлопав меня по спине. — Ну, ты шустряк! Всюду успеваешь!
— Мне это уже сегодня говорили! — сказал я, выходя на верхнюю палубу. Возле пирса скопилось несколько полицейских машин и две «Скорые помощи». От мигания их лампочек даже в глазах зарябило. Оценив свой телефон, который совсем не пострадал после драки в отличие от меня, я дал его Пабло. Надо было связаться с Николя и выяснить, что там высмотрела наша «птичка». Сойдя по трапу к тому месту, где санитары грузили на носилки бесчувственное тело, поинтересовался:
— И как этот гад, дышит?
— Большая гематома в левой височной части головы, — стал объяснять врач. — Да немного выдавили из него попавшую внутрь воду. Но в сознание пока не приходит. Присядьте здесь! — и обращаясь к своему коллеге: — Обработай ему рану на лице!
Действительно надо было это сделать, и я безропотно подчинился. В этот момент и подъехала еще одна полицейская машина. Вышедший из нее Мартин сделал удивленное лицо.
— А я думал, ты уже десятый сон видишь!
— Как же! Уснешь тут у вас! — ответил я, стараясь не морщиться от резкого пощипывания, возникшего при промывании моих ободранностей. — Мне кажется, что здесь самая криминогенная обстановка в Европе.
— Пока тебя не принесла сюда нелегкая, все было тихо! — резюмировал Мартин. — А как ты появился — домой никак не попаду.
— Да! — согласился я. — И вряд ли еще скоро попадешь.
— Что, есть еще что-то для полного счастья?
— Есть! Но сначала дай сопровождение в эту санитарную машину. Этот тип очень опасен, еле с ним справился. И мне кажется, что он симулирует свой обморок. — Я прислушался к разговору Пабло с Николя. — И будем двигаться за мальчиком и брать остальную шушеру. Они, видимо, все вместе там собрались. Возможно, и капитана держат возле себя.
— Каким мальчиком?! — стал повышать голос Мартин. — Что вы еще тут такого узнали, о чем мне неизвестно? Да меня из-за вашей самодеятельности из полиции попрут!
— Мы, конечно, собрали кое-какую информацию, но ты смело можешь заявлять, что это твои данные… — стал успокаивать Пабло.
— А ты где работаешь? — с подозрением, полным сарказма, спросил у него Мартин. — Случайно не на перевозках?
— Точно! — радостно подтвердил мой дружок. — Хорошо все-таки у нас полиция действует — ничего не скроешь! Все знает!
— Ладно, не юродствуй! — Мартин уже явно стал сердиться. — Выкладывай лучше: что и откуда знаешь!
— Ну, насчет откуда… — Пабло неопределенно покрутил кистью ладони в воздухе. — Так это я смутно помню. Могу поручиться только, что сведения самые достоверные. А вот насчет «что» — слушай!
После его подробного рассказа Мартин умудрился поднять еще больший переполох. Такой крупнейшей операции и при таком количестве работников из правоохранительных органов мне видеть еще не приходилось. Хоть «видеть» — это будет неправильно сказано. Нас и близко не подпустили даже в роли простых наблюдателей. А, попросту говоря, продержали под негласным арестом до самого утра. Несмотря на все наши уговоры и даже угрозы.
Но зато уж полиция развернулась вовсю. Кто только и откуда не понаехал! За одну ночь количество проживающих, а вернее, пребывающих в окрестностях Портосина возросло чуть ли не втрое.
В течение двух часов самолетом была доставлена специальная антитеррористическая бригада. Со всеми вытекающими и добавочными последствиями.
Были задействованы поднятые по тревоге две близлежащие воинские части, естественно, тоже со всем командным составом.
И напоследок прибыли даже некие личности в темных неброских костюмах, которые громко именовали себя: европейская служба «Интерпол».
Усадьба Фергюссонов была оцеплена по всем правилам высшей полицейской и военной науки. А точнее говоря, на каждое правило по одному оцеплению. Короче, была устроена настоящая, показательно-боевая, парадно-наступательная операция.
А надо-то было: человек десять-пятнадцать, хорошо знающих свое дело и владеющих приемами самообороны. Их вполне бы хватило на все случаи, могущие там возникнуть.
Ибо когда начался «штурм» и закованные в бронежилеты и вооруженные до зубов элитные части одновременно, со всех сторон, вывалили все двери и почти все окна, то в ответ раздался лишь крик того самого мальчика. Он спросонья подумал, что дом взорвался или началось страшнейшее землетрясение. Об этом подумали и все соседи, так как треск и грохот, разнесшиеся в предрассветной тишине, были просто невообразимыми. Даже Карлота мне потом рассказывала, что проснулась неожиданно от какого-то грома. Взглянула в окно: грозой и не пахнет. После этого к ней долго не возвращался сон, и она тревожно задремала, лишь когда совсем рассвело.
В усадьбе, кроме испуганного мальчика, прикованного, кстати, наручниками за ногу к кровати, нашли и капитана Билландера. Тот был попросту заперт в подполе большого хозяйственного сарая. На крышке люка был навален с десяток мешков с цементом, поэтому-то и не было вначале даже слышно его криков о помощи и были безуспешны его попытки вырваться из подвала.
Мальчик действительно был его сыном, и их встреча была самым радостным событием этой ночи. Билландер, плача, прижимал к себе ребенка и так, держа его на руках, ходил от одного сконфуженного полицейского к другому и, не жалея самых красочных эпитетов, благодарил их за свое спасение и освобождение сына.
Как он рассказал позже, мальчика выкрали в первый же день захода «Пираньи» в Портосин те самые колумбийцы, которых видел Пабло на пирсе. Они постоянно шантажировали капитана убийством сына, подозревая, что сам владелец яхты был в сговоре с исчезнувшим Пепе и приложил руку к их давно ожидаемому грузу. Они следили за каждым его шагом и, по мнению Билландера, каждую минуту были готовы привести свою угрозу в исполнение.
Самих же преступников и след простыл. Как и куда они успели скрыться — никто не мог понять. Высшие чины были в шоке и в ярости. Рядовые полицейские мечтали побыстрей вернуться по домам и отдохнуть после бессонной ночи, а средний состав был просто в запарке. И от постоянно несущихся, каждый раз новых, приказов сверху и от безуспешных попыток напасть хоть на какой-нибудь след.
Именно такими, взмыленными, и появились Мартин и его старший офицер в восемь утра в портовом полицейском участке, где я, Пабло и Игнасио томились в незнании и праздном ожидании.
— Ну что, всех выловили? — задал я вопрос, когда они появились в дверях. Мартин с кислым видом махнул безнадежно рукой:
— Никого! Все ушли!
— Как никого?! — даже закричал я.
— Ну, капитана и его сына освободили, с ними все в порядке, — поспешил он нас успокоить. — А вот преступники смылись! Бросили Билландера в подвал, закидали люк мешками с цементом и испарились. Все до единого! — он очумело и устало покрутил головой: — Вот гады!
— Да как же вы?! — я был в отчаянии. — Сразу, сразу надо было ехать в усадьбу! Прямо от пирса! Тогда бы их взяли, всех до одного!
— Когда стоит вопрос об освобождении заложников, спешить нельзя! — нравоучительно, но как-то совсем уж неубедительно и неуверенно процитировал офицер. Потом тяжело вздохнул и спросил: — Вы бы не проехались с нами в комиссариат? Надо бы все оформить и запротоколировать. Опять предстоит исписать кипу бумажек.
— Нет! — хоть я и старался скрыть обиду и раздражение, но всем было это заметно. — Мне надо привести себя в порядок: в девять утра у меня важная встреча!
— А-а! Помню, помню… — протянул офицер, ища взглядом поддержки у Мартина. Тот тоже стал просить:
— Андре! Ну не упрямься! Там дела на полчаса, не больше. А потом я тебя отвезу, куда и когда захочешь, — увидев, как я в раздумье уставился в окно, добавил: — Ну, ты пойми, у нас тоже начальство есть, если мы не отчитаемся, то будем жить на работе. А ведь у нас тоже есть личная жизнь…
— Ладно! Поехали! — решился я. — Но в девять ровно я должен быть у Карлоты! Если я не успею…
— Успеешь! — перебил меня Мартин. — В крайнем случае тебя Игнасио в два счета подбросит.
Я засмеялся первым. Так как уже не мог зарекаться, что не сяду в машину, если за рулем Игнасио. Кто его знает? А вдруг и вправду подбросит?!
— Да! Так еще пару раз, и я привыкну к езде со скоростью самолета! — сказал я, когда мы вышли на улицу. — Буду, как мама Карлоты, любить острые ощущения.
Мы подошли к машине, и офицер сел за руль.
— А что, моя колымага еще доедет до дома? — спросил он, заводя двигатель. — Я всегда на ней ездил не больше шестидесяти. Неужели вы ехали быстрей?
— Намного! — подтвердил я, усаживаясь в авто последним. — Раза в три, не меньше!
— Да ну… — он заулыбался. — Не может быть.
— Могу поменяться с вами местами, — предложил Игнасио.
— Не надо! — одновременно, в один голос закричали мы с Мартином. Это развеселило нас еще больше. Так и доехали мы в Порто до Сон: уставшие, но посмеивающиеся и расслабленные. Но тут вдруг Пабло завозмущался:
— Первый раз нахожусь в компании с четырьмя некурящими мужчинами. Даже сигарету взять не у кого.
— Просто до нас быстрее доходят предупреждения Минздрава, — похвастал я. — Бережем здоровье!
— Но я-то не берегу! Мне-то хочется! Раньше хоть ты курил, можно было у тебя взять.
Неожиданно офицер остановил машину возле самого бара.
— Можешь выйти и купить себе отравы, — разрешил он.
— Спасибо! Андре! Возьми мне, пожалуйста, пачку «Мальборо».
— А почему я? Тебе надо, ты и иди!
— Ну, тебе ж все равно выходить, — стал объяснять сидящий между мной и Игнасио Пабло. — А потом только несколько шагов сделать до автомата, и все. Что тебе стоит? Да и моложе ты, мог бы уважить старика.
— Если будешь так много курить, — угрожающе пообещал я, — тебя через год-два выгонят на пенсию по старости. И так выглядишь намного старше, чем Игнасио!
В спину мне из машины раздался дружный смех.
Зайдя в бар, я выгреб мелочь и подсчитал. Маловато! «Мальборо» стоили 410, а у меня было лишь 300 песет с небольшим. Придется менять. Я подошел к стойке и протянул банкноту бармену.
— Разменяй, дружище! — и пока тот отсчитывал мелочь, окинул взглядом небольшой зал. Было почти пусто, лишь в самом углу сидела какая-то загулявшая парочка и целовалась. Но вот они прекратили свое приятное занятие, женщина взглянула на часики, и они стали вставать, намереваясь уходить.
«Как им хорошо! — подумал я с завистью. — Всю ночь быть друг возле друга! Как там моя Карлота?» — и я заулыбался, вспомнив о своей любимой и представив, как она еще спит.
Бармен дал мне размен на блюдечко, я ссыпал его в руку и, подойдя к автомату, стал скармливать ему монеты. Нажал нужную кнопку и стал доставать сигареты из щели. Парочка как раз прошла мимо меня и стала открывать дверь. А я так и замер, прислушиваясь. Скрип! Знакомый скрип с посвистыванием! Точно такой же я слышал ночью в лесу, возле усадьбы, где мы искали джип. И скрип исходил с подошвы выходящего из бара мужчины. Взяв пачку, я стал ее открывать и тоже ступил к уже открытой двери. Спешно пытаясь найти нужное и правильное решение, я не придумал ничего лучшего, как громко спросить:
— Зажигалки не найдется? — и, выйдя на улицу, вставил в рот сигарету.
— Пожалуйста! — мило улыбнулся мужчина и, достав из кармана зажигалку, зажег ее. Я опустил голову, прикуривая, и бросил взгляд на его брюки. Их, видимо, пытались отряхивать, но все равно была явственно видна цементная пыль! Где это он нашел цемент, прогуливаясь со своей дамой? Я перевел взгляд на лицо женщины и чуть не поперхнулся дымом. У нее в носу было кольцо! Я тут мысленно вспомнил фигуру, ведущую за руку слабо упирающегося ребенка, и сравнил. Она! Без сомнения! Вернее, почти без сомнения!
После моего «спасибо!» мужчина сказал: «Не за что» и, обняв женщину за талию, не спеша пошел по улице. «А ведь идут на автобусную остановку! — догадался я. — Если у них документы в порядке, никто бы их никогда не побеспокоил. Тем более в общественном транспорте. Хитро придумали. Наверняка сейчас должен подойти и автобус!»
Из машины на меня и так смотрели удивленно и непонимающе. Поэтому, когда я подал сигнал опасности и указал на удаляющуюся парочку, ребята моментально все поняли. Мартин выскочил на тротуар и, доставая пистолет, вместе со мной догнал подозреваемых. А офицер дал газу и, остановившись впереди, тоже вышел из-за руля, прикрыв тем самым путь для возможного побега. Увидя это, «влюбленные» замерли и оглянулись назад. Мое ободранное лицо послужило довеском к моему угрожающему голосу:
— Постарайтесь вести себя благоразумно и не оказывайте малейших действий, которые могут быть расценены нами как сопротивление!

Эпилог

Прошло пять дней.
Недавно взошедшее солнце уже изрядно припекало сквозь проносящийся с моря легкий ветерок. Стояла прекрасная августовская пора, и лишь небольшие продолговатые облака лениво проплывали чуть дальше, в стороне, над открытым океаном. И хоть синоптики обещали на завтра дожди и порывистый ветер, в это слабо верилось.
Карлота сидела на прибрежном камне, окунув свои прелестные ножки в колышущуюся воду, и бросала раздраженные взгляды в нашу сторону. Уже с полчаса я с Фернандо шушукался под тенью скалы, лишь изредка поглядывая на девушку загадочно и многозначительно. Наконец она не выдержала и, подойдя к нам, спросила:
— Вы опять сговариваетесь на какую-то пакость против меня? Учтите, я не буду больше участвовать в ваших глупых розыгрышах и соревнованиях!
Мы оба посмотрели на нее с умилением. Внутри меня все вздрагивало от радостного ликования, но я постарался говорить спокойно и твердо:
— Дорогая! Твои самые смелые мечты исполнились: я готов на тебе жениться! — увидя, что она пытается возмутиться, быстро добавил тоном, не допускающим возражений: — Не бойся и не сомневайся: папа тебя очень любит, и мне удалось уговорить его отдать твою руку только после трудных и длительных переговоров.
Карлота уперлась кулачками в свои бедра и скептически оглядела нас обоих.
— И в чем же заключались трудности? — Какой в ее тоне был сарказм!
— Папа предложил вначале слишком огромную сумму в приданое, — стал я подробно объяснять. — И, чтоб это не выглядело подкупом с его стороны, я долго не соглашался и называл цифру в… полтора раза меньшую.
— Да ты что?! — ужаснулась она, а потом гневно резюмировала: — Такой муж-недоумок мне не нужен!
— Вот потому-то я в конце концов согласился лишь, когда сумма выросла в три раза от предложенной первоначально.
— Ой! Счастье-то какое! — протянула Карлота. Потом хитро прижмурилась и посмотрела на отца: — И какова же моя цена? Я в смысле приданого? — Фернандо сложил губы буквой «О» и скорбно развел руками:
— Пришлось пообещать все, что у меня есть… — он сделал длинную, эффектную паузу и, театрально воздев глаза кверху, запричитал: — Все! Все мои кровные, с таким трудом нажитые — шестьдесят тысяч песет! (Примерно триста шестьдесят евро.) — Карлота схватилась руками за голову и восторженно зацокала языком. — Естественно, — продолжал отец. — С моей стороны подобные растраты непозволительны. Но! Чего не сделаешь ради…
— Ради того, — продолжила за него Карлота, — чтобы избавиться от единственной и самой любимой дочери.
— Ну почему избавиться? Андре мне обещал, что вы будете приходить к нам в гости… Часто… Хотя бы на дни рождения…
— Еще чаще! — радостно пообещал я. — Мы будем приходить каждый раз, когда вы будете обедать!
— Вообще-то, — Фернандо стыдливо ковырялся большим пальцем ноги в песке, — мы только завтракаем…
— Ничего! И это неплохо! Сам знаешь — продукты сейчас дорогие, и для молодой семьи будет очень накладно питаться по барам и ресторанам.
— Да-а! — скорбно закивала головой Карлота. — Никогда не думала, что вдобавок к моему папочке я буду иметь еще и мужа-клоуна!
Мы с Фернандо радостно переглянулись и ударили друг друга по ладоням.
— Да, ты оказался прав! — согласился он.
— Я знал, что она будет не против! — подтвердил я.
— А с чего это вы взяли, что я согласилась? — возмутилась Карлота.
— Так ведь ты сама только что обозвала меня веселым представителем манежа! — стал я напоминать.
— Ну и что?
— А перед этим вставила слово «муж»! Я слышал, у меня даже свидетели есть!
— Подтверждаю! — торжественно вставил Фернандо, положа руку на сердце. Видя, что дочь хочет возразить, подвел черту нашего спора: — Все! Продано!
Я радостно потер руки и, подскочив к Карлоте, нежно поцеловал ее в щечку. Уже только то, что она не отстранилась, говорило о хорошем ее настроении, и я воодушевился еще больше.
— Папаша! Это дело надо отпраздновать! Где твое знаменитое вино?
— Кончилось! — явно соврал Фернандо.
— Ай-я-яй! — стал я его стыдить. — Какой жадный у меня тесть будет. А ведь обещал каждый день угощать!
— Ты тоже кое-что обещал! — стал он укорять меня в ответ.
— Я? Что?
— Написать танго!
— Так ведь… — я, улыбаясь, развел руками. — Я его уже написал.
— Правда? — не поверил он.
— Когда? — удивилась Карлота.
— Этой ночью! — похвастался я. — После того как мы расстались.
— Так ты не спал? — она осудительно сдвинула брови.
— Почему не спал, спал! А на творчество у меня ушло минут пятьдесят-шестьдесят, не больше.
— Так давай, спой нам, — попросил Фернандо.
— А где вино?
— Есть, есть! — успокоил он меня, указывая рукой на сумки, стоящие в тени. — Даже домой ходить не надо. Все здесь, на месте!
— Ну, если так… — я обнял Карлоту за талию и зашептал ей на ушко: — Это танго я посвящаю тебе!
— Я очень рада! — промурлыкала она томным голосом, будто бы говоря: «Попробовал бы не посвятить!»
Я уже сделал шаг в сторону гитары, как Фернандо, усевшийся на камне спиной к морю, приложил ладонь над глазами, прикрываясь от поднимающегося солнца.
— К нам компания! — огласил он и, почесав затылок, заворчал: — Все торопятся на мое вин… э-э… вернее, на твое танго.
А к нам спускались все наши друзья и родственники. Они растянулись длинной цепочкой от дома до самой калитки усадьбы Фернандо. Замыкали шествие к морю его жена и сестра. Ниже были видны Николя и Пабло со своей рыжей француженкой. А первыми к нам приблизились Игнасио, Тереза и Мартин. Последний был в шортах и пляжной маечке. Чему я несказанно удивился:
— Я вижу, ты объявил все-таки забастовку и приводишь свою угрозу в исполнение?
— К тому шло! — заулыбался он, здороваясь со мной за руку. — Но начальство прочувствовало момент и наградило двухнедельным отпуском. Теперь, надеюсь, отдохну и отосплюсь!
— Думаешь, получится? — засомневался я, приветствуя подходящих товарищей.
— Здесь вряд ли! — согласился Мартин. — Поэтому мы с Терезой завтра решили ехать на Майорку. Там меня уже не достанут.
— Молодцы! — похвалил я. — Очень умно. Но хоть расскажи в двух словах: всех ли повыловили?
— Всех! — сказал он радостно. — Самое отчаянное сопротивление оказал «самурай» и сдался только после тяжелого ранения. А вчера даже «толстопуза» взяли. Ну, того, шефа русских, которого ты видел на баркасе.
— А почему «толстопуз»?
— Они его так сами между собой называют, ну и вид у него вполне соответственный.
Карлота, коротко переговорив со своими мамой и тетей, решительно вмешалась в разговор:
— Все! Никаких больше дел! Все на отдыхе находятся и никуда не влезают. Авантюрные ночные похождения закончились!
— Так мы же только болтали о пустяках! — успокоил я ее, непроизвольно поглаживая себя по почти уже зажившим царапинам на щеке и скуле.
— Даже болтать не стоит! — скомандовала моя любимая девушка и уселась поудобнее на расстеленное на камне одеяло. — Чем отвлекаться на ненужное, лучше спой то, что обещал!
— Да, да! — присоединился Фернандо к уговорам. — Рассаживайтесь и соблюдайте тишину.
— А почему тишину? — решил поспорить Николя. — Мы тоже будем подпевать.
— Да потому, что Андре будет петь свою песню…
— Мы знаем все его песни!
— Новую песню, — терпеливо объяснял Фернандо, — которую он придумал этой ночью. То есть это премьера. И называется она «Морское танго».
Все заулыбались в предвкушении прослушивания и дружно расселись близким полукругом. Я всегда переживаю в подобные моменты, а сейчас вообще страшно заволновался и почти с минуту просто перебирал струны на гитаре, делая вид, что настраиваю. Наконец я выбрал нужный ритм, прокашлявшись, прочистил горло и запел:

На предвечерний закат свой нежный бросила взгляд,
А в нем застыла печаль; вновь расставаться, видно, жаль.
Волна ласкает всех подряд, но убегает вновь назад,
Потом чтоб снова возвратиться, прикосновеньем насладиться.
И я вернусь, и будут встречи и каждый день, и каждый вечер,
И каждый час любви минуты нас завлекут навечно в путы.
И будет вдох любвеобильный, и поцелуй до крови сильный,
И пылкий жар объятий страстных, и дивный свет очей прекрасных!
А волны бьются в скалы снова, а те глядят на них сурово.
Когда-нибудь от тех касаний песком простым все скалы станут.
А может, море испарится и никогда не возродится?
И скалы те в пустыне встанут… пока от скуки не устанут!
Но я вернусь, и будут встречи и каждый день, и каждый вечер,
И каждый час любви минуты нас завлекут навечно в путы.
И будет вдох любвеобильный, и поцелуй до крови сильный,
И пылкий жар объятий страстных, и дивный свет очей прекрасных!
Ну, почему все любят море? Оно порой приносит горе,
Вода совсем не питьевая, но красота в нем неземная.
И мы опять сюда вернемся, к друг другу нежно прикоснемся,
В порыве ласковом сольемся, под шум волны с утра проснемся!
Вернемся мы, и будут встречи и каждый день, и каждый вечер.
И каждый час любви минуты нас завлекут навечно в путы.
И будет вдох любвеобильный, и поцелуй до крови сильный,
И пылкий жар объятий страстных, и дивный свет очей прекрасных!

Мария-Изабель

Мария-Изабель была закоренелой реалисткой и страшно этим гордилась. Почти все действия в ее жизни были плодом глубоких и тщательных размышлений, в которых приоритетную роль играли необходимость, возможность и целесообразность. Марии совершенно несвойственны были какие-либо мечтания о чуде, упования на судьбу или счастливый случай. Никогда не позволяла себе даже думать на тему: повезет или не повезет. Во всем только здравый смысл и конкретные, вполне осуществляемые действия.
Единственное, что она категорически считала неприемлемым для достижения поставленных целей, так это использование своей привлекательности и своего красивого тела. Даже наоборот. Если кто-нибудь из мужчин во время деловых переговоров начинал намекать, что, мол, все бы решилось намного проще и быстрее, если бы они вечером встретились и выпили по чашечке кофе и «мило поболтали» в непринужденной обстановке, Мария-Изабель превращалась в мстительную ведьму. И не успокаивалась до тех пор, пока изрядно не насаливала незадачливому ухажеру.
Это нисколько не говорило о том, что секс ей не нравился и она его отрицала. Как реалистка она понимала: секс необходим женщине и физически, и морально. Без него невозможны полноценное развитие и существование здорового и желающего таковым остаться организма. К тому же, как человек с нормальной психикой, она всегда хотела иметь мужа, детей, свою семью. Характер и образ будущего супруга у нее уже были намечены с самого детства — добрый, веселый, любящий и только мой. Став постарше, она узнала расхожее мнение: если жена не устраивает мужа в постели, тот идет либо к проституткам, либо ищет связи на стороне. А этого она не хотела категорически. Ей шел восемнадцатый год, когда один из ее старших друзей, известный ловелас, в шутку предложил дать уроки сексуального образования и был очень приятно удивлен ее согласием. «Ученица» оказалась такой одаренной и старательной, что «учитель» бросил свою жену, своих любовниц и ползал на коленях у ее дверей, умоляя выйти за него замуж. Но это было не то. Мария-Изабель считала, что муж должен быть только ее. И ни в коем случае не бывший в употреблении. К тому же надо было устраиваться в жизни и делать карьеру. Замужество ею было запланировано на тридцати-, тридцатидвухлетний возраст. Поэтому она безжалостно отбросила предложения о браке, как, впрочем, и всякие отношения со своим первым любовником. А чтобы в дальнейшем не возникало подобных осложнений с мужчинами, она выбрала своеобразную и очень расчетливую тактику. Подбирала партнеров для постели только женатых и только очень боящихся своих жен. Два-три раза в неделю, по несколько часов, вполне хватало для Марии, чтобы содержать свой организм чувственным и здоровым. Если же партнер терял голову и начинал мямлить о более продолжительных встречах или тем более о сожительстве, она его безжалостно «отшивала» и без больших усилий всегда находила адекватную замену.
И делала карьеру. И к тому же в очень нелегкой, не сулящей быстрых и больших доходов деятельности. Огромная конкуренция и большие предложения никому и никогда не давали почить на лаврах или сделать перерыв. А потом без усилий снова вернуться на прежнее поприще и продолжать работать, как и прежде.
Нет. Надо было работать каждый день, почти без выходных. Скрупулезно и тщательно разрабатывать старое и уверенно, но с оглядкой делать новое.
В отличие от большинства людей, порой всю жизнь мечущихся в поисках своего призвания, для Марии никогда не вставал вопрос: «Кем быть?» Только модельером! Только создавать и шить то, что украшает, защищает и радует любого человека. Творить одежду! Она увлекалась шитьем одежды с самого детства. После занятий в школе часами просиживала за машинкой, стараясь сшить, долго и предварительно продумываемые и детально раскраиваемые самые различные виды одежды. И у нее получались превосходные вещи. Подруги всегда откровенно завидовали ее шикарным блузкам, юбкам, платьям и брюкам, в которых ее и без того очаровательный вид получал особый лоск, опрятность и довольно-таки впечатляющую шикарность.
Но свои первые деньги на этом поприще она, как ни странно, заработала на мужских рубашках. Ей удалось придумать новую и вполне оригинальную модель, которая ознаменовала начало коммерческой деятельности и принесла средства для постепенного увеличения производства. Первый экземпляр своего труда Мария кроила, шила и переделывала целых три дня. А на четвертый день, на Растро, самом большом базаре Мадрида, состоялась премьера. Она встала в длинном ряду продавцов всякой всячины и, держа рубашку просто в руках, даже без плечиков, заломила за нее совсем несусветную цену. При этом она руководствовалась вполне реальными рассуждениями. Первое: если рубашкой будут очень интересоваться, то надо изучить этот спрос подольше, нет смысла продавать изделие быстро, пусть даже с солидной выгодой. Второе: если же не купят и не заинтересуются, то надо работать дальше по усовершенствованию, а первая модель всегда продастся по цене, покрывающей расходы на ее даже не создание, а просто шитье и материалы.
Поэтому она даже не обрадовалась, а сильно расстроилась, когда в первую же минуту к ней подошел солидный мужчина крепкого телосложения и спросил:
— Есть мой размер?
— Увы! — Мария притворно вздохнула. — Только этот размер: 48–50.
Покупатель в задумчивости почесал подбородок, разглядывая швейное творение, и вдруг воскликнул:
— О! Как раз на моего сына! Сколько?
Она выпалила цену, которая, по ее мнению, должна была если не отпугнуть, то заставить задуматься любого, и перестала дышать. А в ответ услышала:
— Заверните!
Трясущимися реками сложила рубашку в кулек, получила деньги и чуть не расплакалась, глядя в спину удаляющемуся мужчине. Как же так! Шила, старалась, хотела узнать мнение покупателей о своей модели, а ее совершенно никто не видел!
Уже потом, дома, успокоившись, она стала рассуждать более здраво. Во-первых, покупатель был очень респектабельный. Он был превосходно одет, чист и опрятен. Такой знает, что покупает, и не возьмет что-либо импульсивно и необдуманно. Во-вторых, рубашка, хоть и по космической цене, все-таки продалась и к тому же, мягко говоря, очень быстро. И, в-третьих, с одной рубашкой на рынок не выходят!
Поэтому она тут же села и по уже готовым закройкам сшила еще пять.
На следующий день они улетели за десять минут!
Почти не спав, она сшила еще двадцать рубашек. Продались за полчаса!
После бессонной, каторжной недели Мария-Изабель предстала перед выбором: нанимать людей, задумав в дальнейшем создавать предприятие, или оставаться работать одной, сугубо индивидуально и тогда отказаться сразу от попыток производить крупные партии изделий по невысоким ценам и пользующимися повышенным спросом. Решила: нанимать!
Купила еще один оверлок и посадила за шитье одну из знакомых швей, которая работала в ателье, но была недовольна мизерными заработками. У Марии она стала зарабатывать в четыре, пять раз больше.
Еще через неделю у нее работало три швеи. Встал вопрос о раскройщике. Невероятное количество времени уходило на нарезку ткани хоть и острыми, но все-таки ножницами. Как назло, не удавалось купить электронож для кройки. Но один из старых швейников подсказал оригинальную идею: можно кроить пятьдесят-шестьдесят слоев материи длинным острым ножом, пропущенным в щель раскройного стола. Дело пошло полным ходом.
Через три месяца уже было задействовано двенадцать швей! Мария сама успевала вечером раскроить материал, поздней ночью упаковать рубашки в сумки, с самого утра занять место на базаре и до обеда почти все распродать. По дороге домой она покупала комплектующие и снова в цех, под который был переоборудован неиспользуемый гараж отца. Глажка и укладывание продукции в кулечки входили в обязанности швей.
Правда, конкуренция есть всегда. Соседи по базару, заметив огромные очереди к столику Марии, стали тоже интересоваться рубашками. И после небольших наблюдений покупали для образца, распарывали для выкроек, подыскивали адекватные материалы и начинали «шлепать» подобную продукцию. Но…
К тому времени, когда они выставляли свою продукцию на рынок, у Марии было огромнейшее преимущество в ассортименте, цвете и, пожалуй, самое главное, в размерах. Она сразу же, с первого дня, поняла, как важно иметь самые разные размеры. Ведь тогда покупатель всегда будет иметь выбор и не только при покупке на себя лично. И если у конкурентов были рубашки только самого ходового размера 48–50, ну в лучшем случае еще 46-й и 52-й, то у Марии были размеры от 36-го (!) до 62-го (!). Очень часто покупатели, выбрав одну рубашечку для мальчонки, брали тут же такую же для старшего брата; подумав — для папы; вспомнив — для дяди; а потом, решившись, еще для нескольких родственников. А сколько рубашек было куплено для девчонок! Мария-Изабель их честно предупреждала: это мужские, но было бесполезно отговаривать юных особей женского пола. Зато как потом приятно было увидеть на улице молодую девчонку, щеголяющую в рубашке, созданной твоими руками. Особенно если ткань плотно обтягивала на груди волнующие округлости, так притягивающие взгляды каждого парня (да и мужчин более старшего возраста).
Эти-то наблюдения и натолкнули Марию на создание простейших трикотажных маечек, а потом и платьев для женщин. Эта продукция у нее вообще поначалу давала до четырехсот процентов прибыли!
Потом были шорты, брюки, блузки, даже целые костюмы. Через год в штате стали работать две способные модельерши, помогавшие Марии в изготовлении и доводке новых моделей.
Через два года у Марии-Изабель была уже собственная солидная фирма. Она уже не продавала сама на базарах, хотя и проходила по ним два-три раза в неделю, пытаясь высмотреть что-то новенькое. К ее офису стояла постоянная очередь из машин владельцев магазинов, оптовых покупателей и лоточников. И каждый наперебой пытался заполучить очередную партию товара.
Теперь Мария делала ставку на качество, подгоняя свою продукцию под самые высочайшие стандарты и требования. И это давало свои результаты. При переполненном предложениями рынке стало почти невозможно всучить заказчикам суррогат или несовершенное изделие. Да и любой продавец отдавал предпочтение отлично сшитым одеждам, зная, не сегодня, не завтра — так через несколько дней оно обязательно продастся.
И в такой постоянной, повседневной работе, не оставляющей для личной жизни почти ни одной минуты свободного времени, Мария-Изабель достигла двадцатишестилетнего возраста.
Все шло прекрасно, все шло по плану. До намеченного замужества было еще далеко, выполнение задуманного осуществлялось вполне реальными методами, и обдумывание близлежащих задач проходило все в той же предварительно-продуманной расчетливости и целесообразности. Только так! Никаких сомнений и колебаний, никаких упований на судьбу и счастливый случай. Чудес не бывает, не должно быть!
Но чудо случилось! Единственное и непредсказуемое, таинственное и загадочное.
Оно началось в послеобеденное время, когда Мария-Изабель вышла из своего офиса. В голове царила неразбериха из различных деталей одежды, которые она в течение нескольких последних часов пыталась привести в некую единую форму, сидевшую глубоко в подсознании. В глазах рябило от перекрещивающихся линий и пунктиров. Бессмысленным взглядом она бессознательно стала высматривать свою машину, припаркованную где-то рядом. Поэтому даже отшатнулась, когда поняла, что прямо перед ней стоит мужчина и с напряжением вглядывается в ее лицо.
Да, он был красив! Высокий, стройный, отличного телосложения и со слегка вьющимися каштановыми волосами, уложенными в идеальную прическу. Чисто выбритое лицо украшали выразительные глаза, ямочки на щеках и округленном подбородке. И совсем не портил нос с небольшой горбинкой. Его чувственные губы слегка задрожали, когда он спросил:
— Мария-Изабель?
— Да! — она совершенно ничего не понимала.
— Здравствуй… — он хотел что-то добавить, но потом неожиданно выпалил: — Ты еще не замужем?
— А какое это имеет значение? — насторожилась Мария.
— Сколько тебе лет? — услышав в ответ возмущенное фырканье, мужчина, жадным взглядом ощупав ее лицо и шею, констатировал: — Двадцать шесть, максимум — двадцать семь.
— Ну, знаете ли! — она возмутилась не так самим вопросом, как правильно угаданным возрастом.
— Значит, не замужем?! — радостно воскликнул он и тут же перешел на совершенно иной, деловой тон: — Разрешите представиться, Хоссе. Хотя боюсь, что мое имя для вас пока пустой звук, ведь вы меня еще не знаете.
— А вы, значит, меня знаете? — с нескрываемым сарказмом спросила Мария.
— Да как сказать?.. — он прям-таки съедал ее взглядом. — Не совсем, конечно… Но… О-очень многое! Вот, например. Разрешите вам вручить ваши любимые! — с этими словами он поднял с тротуара огромную корзину с большущими белыми розами. Лицо Марии искривилось в презрительной усмешке:
— Увы! Я не люблю цветы!
— А вот и неправда! Любите! — с удивляющей твердостью заявил мужчина, одновременно поднимая корзину повыше. — Только не любите вы срезанных цветов, а любите живые, растущие.
Она, как под гипнозом, посмотрела на стебли цветов, каждый из которых рос из квадратной пластиковой коробочки. И коробочки были поставлены друг на друга в шахматном порядке чуть ли не в три слоя на всей глубине корзины. Цветы были взращены так искусно, что создавалось впечатление, будто они срезаны и уложены в прекрасный букет.
Мария похолодела. Об этом никто не мог знать! Ну, почти никто! Да, она не любила срезанных цветов, но и никогда никому об этом вроде бы не говорила. Вполне резонно рассуждая, что людей от этого не отучишь, а ее возражения будут неправильно поняты и истолкованы. А уж о том, что она любит розы? Да еще именно белые? Она даже испугалась и сделала шаг назад. Мужчина улыбнулся и, как бы угадав ее мысли, проговорил:
— Да ты не бойся, со временем я тебе все расскажу. Просто знаю, какая ты реалистка и как отнесешься к моим сказкам и небылицам. — И поставил корзину обратно на тротуар. Потом просительно сложил ладони вместе: — А пока давай просто приятно проведем вечер. Ты ведь устала? И тебе совершенно не помешает хорошенько отдохнуть.
— Да, конечно! Но… — она хотела возмутиться тем, что какой-то незнакомец увидел на ее лице усталость и пытается распоряжаться ее временем.
— Поэтому предлагаю пойти развлечься в парк аттракционов! — быстро проговорил он, перебив ее возражения.
Это был ход конем! Это было даже как-то нечестно. «Может быть, он умеет читать мысли? — подумала Мария, пристальнее вглядываясь в лицо собеседника. — Или он действительно меня знает или изучил так хорошо, что прекрасно осведомлен, от чего я не могу никогда отказаться!» В парк аттракционов она хотела пойти всегда и дала себе слово никогда не отказываться от подобного предложения, от кого бы оно ни исходило. Она до безумия любила качели, карусели, русские горки, но тоже никогда никому не признавалась. Считала, что пусть мужчины сами додумываются. А они как назло приглашали ее куда угодно: в рестораны, кино, театры, в постель, в цирк, в различные путешествия и даже на работу, но только не в парк аттракционов! И вот впервые в ее жизни наконец-то кто-то додумался пригласить ее в этот мир детских снов и воспоминаний. Она безнадежно махнула рукой и спросила:
— Хоссе? — он утвердительно кивнул головой. — Вы знаете, что я не откажусь? — Он закивал головой не переставая. — А может, мне надо переодеться? — Он замотал головой в стороны. — Ну, тогда больше не вижу причин отказываться от вашего предложения.
— Ур-ра! — выкрикнул Хоссе во всю глотку, и губы его расплылись в радостной улыбке. Потом посерьезнел, стал в позу актера и жеманно произнес:
— Надеюсь, вы никогда не пожалеете о принятом решении!
— Время покажет! — философски изрекла Мария.
И время показало: не жалела и никогда не пожалеет.
Какой это был вечер! Фейерверк радости, счастья, веселья и развлечений.
Хоть в самом начале какой-то червь сомнения и пытался ей испортить настроение. Он стал нашептывать: «Нереально это все! Что-то здесь не так, так не бывает и не должно быть!» Но Мария яростно его растоптала, мысленно выкрикивая: «Раз я все это вижу и слышу, значит, все реально! Мне это нравится — значит, это хорошо! Если хорошо, значит, мне это необходимо! И раз я дала слово — никогда не отказываться от подобного предложения, от кого бы оно ни исходило, я это слово сдержу: иначе сама себя уважать перестану! И баста! Веселимся!»
И как она веселилась! Визжала, как малолетка, на всех поворотах, спусках и падениях. Подвывала от страха и удовольствия в замках страха и в фонтанах брызг падающих в пропасть лодок и баркасов. Громко хохотала как ненормальная, когда в небольших очередях к следующим аттракционам Хоссе без умолку болтал милую и интересную ерунду, рассказывал уморительные анекдоты, с большим юмором подмечал у окружающих их манеры поведения, какие-то несуразности в деталях одежды. Чем, кстати, немало удивил Марию:
— Может быть, ты модельер?
— Увы! Но… — он сделал многозначительною паузу: — Благодаря тебе немножко разбираюсь в этих вопросах.
Но в своей памяти Мария восхищенно отметила: «Видно, специально изучал, чтобы мне больше понравиться!»
А то, что Хоссе ей нравился с каждой минутой все больше и больше, было несомненно. Как он чувствовал каждое ее желание! Как он мог аккуратно и бережно подать руку! Как трепетно и ласково он придерживал ее под локоть. Иногда, в сутолоке, он брал ее рукой за плечо и незаметно отодвигал в сторону от проносящихся мимо расшалившихся и веселящихся посетителей. Она постепенно почувствовала возле него полнейшую безопасность, постоянную защиту и внимание. Ей не надо было ни о чем думать. Он умудрялся предугадывать все ее желания и заранее знал, что она захочет в следующую минуту. Стоило ей взглянуть на что-то новое, как она замечала, что они уже стоят в очереди или входят в аттракцион. Достаточно было облизать пересохшие губы, как Хоссе тут же подавал ее любимое мороженое или обожаемый ею «Спрайт». Этому Мария даже не удивлялась, подумав, что уж эти-то мелочи для него совсем нетрудно было узнать.
Но когда стало темнеть и зажглись фонари, Мария, пожалуй, впервые в своей жизни стала отрываться от реальности. Виной тому были все учащающиеся прикосновения мужчины, которого она знала всего несколько часов, так ничтожно мало времени, необходимого для того, чему, как она про себя решила, предопределено было случиться.
Ее стало бросать то в жар, то в холод. Когда Хоссе дотрагивался как бы невзначай то к руке, то к плечу, то к талии, ей сначала даже было стыдно от той приятности, которая возникала при этом во всем теле. Но постепенно внутри все начало закипать, затрудняя даже иногда дыхание. Разумом ей уже хотелось непрерывного ощущения его руки, и постепенно это желание стало распространяться и на все тело.
Пред самым закрытием парка ее воля и чувство реальности сделали отчаяннейшую попытку ужаснуть заблудившееся сознание окружающей обстановкой. Она остановилась, как вкопанная, пытаясь прислушаться к борьбе, вспыхнувшей внутри нее.
Но Хоссе… Он как бы уловил момент колебания и сомнения и, положа сзади руки на плечи Марии, стал нежно целовать между лопаток и в шею. Она внешне только чуть поежилась, но внутри все тело заколотилось в ознобе: такого удовольствия ей не доставлял никто и никогда в жизни.
Как она потом сама рассказывала Хоссе: «Обладать тобой там же и тогда же мне помешали снующие в разные стороны толпы посетителей. Я испугалась: они же нас растопчут!» На что он отвечал с веселой уверенностью: «Вот видишь! Ты и тогда продолжала думать реально и трезво!»
Потом они ехали в такси к ней домой, и Мария всю дорогу держала его руки в своих. Она не боялась, что он исчезнет, она просто не давала к себе прикасаться! Он что-то рассказывал, она отвечала, он радостно смеялся, о чем-то рассказывая, она бессмысленно улыбалась. Она смотрела прямо на него, но ничего не видела. В мозгу неотступно была только одна мысль: «Далеко ли еще до дома?» Она старалась этого не показывать, отсчитывала в уме каждую улицу, каждый поворот. «Осталось три перекрестка! Теперь уже два! Что это? Светофор! Ну надо же, красный!» Она с досады чуть не прокусила губу и на обеспокоенный вопрос: «Что с тобой?» отрицательно замотала головой, повторяя: «Ничего, ничего! Все хорошо! Ничего, ничего! Все хорошо!» На последних метрах Хоссе все-таки не на шутку встревожился и постарался высвободить свои руки. Встретив отчаянное сопротивление, он успокоился немного только после ее слов: «Умоляю! Не делай ничего, пока мы не зайдем домой!»
«Я даже испугался! — рассказывал он через какое-то время. — Мне казалось, ты выскочишь из машины чуть ли не на ходу и убежишь, исчезнешь и никогда уже не отыщешься!» — после этих слов он всегда целовал руки Марии до самых плеч быстрыми нежными поцелуями и, прикасаясь губами к ямочке на прелестной шейке, добавлял замирающим голосом: «Но если бы я знал, с какой страстью ты на меня накинешься в своей квартире, то испугался бы еще больше!»
И была ночь! Мария-Изабель, никогда ранее не употреблявшая в своей жизни подобных сравнений, называла ее не иначе как «сказочная ночь!»
Конечно, потом у нее с Хоссе бывали и более приятные нюансы в любовном интиме, но тогда…
Всего было так много, так ласково-нежно, так яростно-страстно, так обоюдно-желанно и так упоительно-красиво!
Под утро ей даже пришла в голову шальная мысль, что у них так все получается потому, что они жили до этого лет двадцать вместе, а потом лет десять не виделись. И вот встретились!
«Сама себя не узнаю! — внутренне удивилась Мария. — Пытаюсь найти объяснения необъяснимому с помощью каких-то нереальных фантазий». А тут ее поддержал еще и будильник, неожиданно известивший, что надо идти на работу. Сказка сказкой, но работать-то надо.
Она удобно улеглась у Хоссе на груди и, нежно покусывая его за подбородок, спросила:
— У тебя есть сегодня какие-нибудь дела?
— Кроме тебя, никаких! — он провел, едва касаясь, кончиками пальцев от самых бедер по всей спине Марии. Она содрогнулась от удовольствия:
— Не делай так, а то останусь дома!
— Так я на это и надеюсь!
— Нет! — она решительно соскочила на пол и отступила на два шага от кровати. — Так нельзя! Мне необходимо быть на работе! — ей правда самой не было ясно: кого же она убеждает в первую очередь. Но Хоссе смиренно вздохнул:
— Я знаю. В этом тебя не переделаешь.
— А ты чем будешь заниматься?
— Ждать тебя здесь. Или хочешь, чтобы я пошел с тобой на работу?
— Нет, нет! — Мария смутилась. — Я не в том смысле, что ты мне будешь мешать. Просто при тебе я ничего не смогу сделать.
— Ты так убедительно говоришь, что мне ничего не остается, как поверить… и остаться здесь до твоего прихода.
— И ты никуда не уйдешь? — с подозрением спросила Мария.
Хоссе резко вскочил с кровати и, притянув ее за руки, усадил к себе на колени:
— Дорогая! Если бы ты знала, как долго я к тебе шел, ты бы подобного не спрашивала! — а потом, сменив тон на шуточный: — Или я похож на ветреного жигана, разбивающего сердца и бесследно исчезающего с первыми лучами солнца?
Она, неотрывно глядя ему прямо в глаза, очень серьезно ответила:
— Не знаю. Но очень хочу верить, что нет! — потом выскользнула у него из рук и добавила: — Отдыхай, делай, что хочешь… Я постараюсь освободиться пораньше.
— Может, я сварю кофе? — неожиданно предложил Хоссе.
— А сумеешь?
— О, сеньорита! Поверьте, я буду очень стараться! Разрешите хоть как-то прогнуться и отблагодарить вас за то, что приютили на ночь бедного, одинокого странника и…
— Ладно, ладно! Разрешаю! — смеясь, перебила Мария.
Пока она принимала душ и одевалась, Хоссе возился на кухне, и оттуда раздавался звук чего-то жарящегося на сковородке. Когда Мария появилась у стола, на нем стояли чашка с кофе и тарелочка с приятно пахнущим парующим содержимым. Возле тарелки аккуратно были разложены вилка, нож и салфетка. Но удивило Марию совсем другое:
— Откуда ты знаешь, что это моя любимая кружка?
— Мне было бы стыдно чего-то не знать о моей любимой женщине! — последовал высокопарный ответ.
— Когда же ты все успел узнать? — поинтересовалась Мария, пробуя кофе. И замерла: такой кофе готовила только она сама и почти всегда только для себя. Взгляд ее бросился к мойке, где уже стояла та же посуда, которую обычно она сама использовала.
— Ну, знаешь ли!.. — с изумлением протянула она. — Ты что, с самого детства за мной следишь?
Хоссе досадливо взъерошил волосы на голове. В ее переднике на голое тело он выглядел, как милый клоун, сбежавший из женского пансионата:
— Ну, видишь ли, дорогая! Это так долго рассказывать… Но если ты хочешь, я готов!
— Ну нет! Если долго, то лучше потом. Ты мне лучше скажи, что это за блюдо так вкусно пахнет?
— А, это, — оживился Хоссе, — твое любимое, лече называется.
Мария нахмурила брови:
— Как же оно может быть моим любимым, если я его никогда не пробовала?
— А ты попробуй! — он уселся на другой стул и, подхватив на вилку то, что приготовил, протянул к ее ротику. Мария покорно вздохнула и съела предложенное. Распробовав, похвально хмыкнула: — О! Очень даже ничего! И что, много тебе еще известно подобных прелестей, которые я люблю, но совершенно о них не знаю?
— Ну… — заулыбался Хоссе, довольный произведенным впечатлением. — Я постараюсь не раскрывать подобные секреты сразу, а буду растягивать на возможно большее время. Ведь если ты захочешь вкусненького, то, возможно, лишний раз меня за это приласкаешь?
— Да ты, оказывается, шантажист! — притворно возмутилась Мария.
— Увы! — Хоссе тоже притворно застыдился, теребя краешек фартука, чудно смотрящегося на его, мягко выражаясь, не совсем лысых ногах. — На что только не пойдешь, чтобы удержать возле себя любимую женщину.
— Ну, я тебя не покидаю, — успокоила Мария, с аппетитом доедая лече. — Я просто иду на работу! — запила кофе. — Как вкусно! Не знаю, как и благодарить…
— Знаешь, знаешь… — вкрадчиво заговорил Хоссе, поглаживал ее коленки.
— Вечером! — строго скомандовала Мария, отводя его руки в стороны. Потом нежно добавила: — Поверь, мне тоже не хочется уходить, но…
— Мне ничего не остается, как только верить вам и ждать! — продекламировал Хоссе, глядя на Марию влюбленными глазами.
Мария выскочила на улицу, охваченная трепетным возбуждением. Ну, надо же! Еще чуть-чуть, и она бы не пошла на работу. Неужели было мало целой ночи? Ну, конечно, мало, ничтожно мало!
Прохладный утренний воздух приятно освежал все тело, и она стала понемногу успокаиваться. Машина осталась возле работы, и надо было ехать на метро. Но почему бы не пройтись одну остановку пешком? Заодно и попробовать трезво оценить все с ней происшедшее.
Хоссе. Кто он? Мария только сейчас сообразила, что совершенно ничего о нем не знает. Где живет, откуда родом, кто есть из родных? Мысль о том, что он женат и имеет семью, Мария почему-то отвергла сразу. Чем занимается? Каковы его увлечения? Что делал в прошлом? Какова его профессия? Столько вопросов! И ни одного она не удосужилась ему задать. Как это на нее не похоже! И откуда он знает так много о ней? Она стала в подробностях вспоминать все те детали, мелочи, которые произошли между ними, и услуги, которые оказывал ей Хоссе. Выходило, он знал о ней столько, как она сама, ну, по крайней мере, более, чем кто-либо из друзей или родных. Мало того! Он знал то, чего даже не знала о себе сама Мария! Как он поцеловал ей спину, там, в парке! Ведь он наверняка знал, что ей понравится. А это утреннее лече! Мария всегда с подозрением относилась к новым кушаньям, а ведь он уверял, что это ее одно из любимых блюд. Мария вспомнила вкус и аромат съеденного ею на завтрак. Да, он прав! Теперь лече навсегда станет украшением ее праздничного стола.
Ну и самое главное — секс. То, что они вытворяли в постели, можно было бы назвать постоянным оргазмом. Мария даже представить себе не могла подобного прежде. А ведь в основном Хоссе был инициатором всех ласк и любовных игр; и он превосходно чувствовал, а, скорее всего, даже знал, как отреагирует ее тело на то или иное. Неужели он такой опытнейший ловелас? Мария вдруг с острой ревностью подумала о тех женщинах, с которыми Хоссе, возможно, встречался раньше. «Все! — твердо решила Мария. — Вечером никакого секса, пока он все о себе не расскажет! Почему я должна в рабочее время все сама додумывать?! Кстати! Работа!!!» Она взглянула на часики и обомлела. Через две минуты она должна уже быть в офисе! Задумавшись, она прошла больше, чем две остановки, и уже было невозможно вовремя попасть на работу. Какой кошмар!
Она бросилась ловить такси, и в безуспешных попытках прошло минут пять. Потом пробки, оживленное движение, светофоры, пешеходы.
В итоге она впервые в жизни опоздала на работу. На целых 23 минуты! Зато какую бурю она там устроила! Отчитала за что-то секретаршу, возмутилась по поводу якобы не прибранных помещений, как шторм, прокатилась по всем цехам, выискивая, внушая, ругаясь и даже угрожая кое-кого наказать, как положено. Досталось всем. Ну, почти всем. Когда она с супербоевым разгонным настроением ворвалась в кабинет начальника охраны и попыталась и там навести порядки, тот, спокойно отложив газету с футбольными новостями в сторону, взглянул на пенящуюся Марию поверх очков, съехавших на нос, и спокойно произнес:
— Ты что, малышка, влюбилась?
Начальником охраны работал ее родной дядя Альфонсо. Бывший полицейский, несколько лет назад ушедший на пенсию и прекрасно справлявшийся со своими теперешними обязанностями на фирме любимой племянницы. Он знал Марию с детства, очень ею гордился и, естественно, нисколечко не боялся. Не дождавшись ответа от раскрасневшейся директрисы, он констатировал:
— Это не значит, что надо мешать работать другим!
— Извини, что помешала тебе читать газету! — съехидничала Мария.
Но дядя Альфонсо в долгу не остался:
— Я, по крайней мере, на работу не опаздываю!
И, ухмыляясь в усы, поглядел вслед выскочившей Марии. А та, действительно пристыженная, вдруг моментально успокоилась и, проходя в свой кабинет, мило улыбнулась своей секретарше и даже извинилась за шум и гам, ею учиненные, сославшись на плохое настроение.
У себя она попыталась сосредоточиться на работе, недоделанной накануне, и стала перебирать выкройки и рисунки, в беспорядке разбросанные по столу. Но в голове было совсем другое. Хоссе! Что он сейчас делает? Она вспомнила его страстные объятия, и ей стало невыносимо жарко. Поспешно открыв окно, она попыталась несколько раз глубоко вздохнуть, как неожиданно в голову пришла другая мысль: «А если он уже ушел?»
Дрожащей почему-то рукой набрала свой домашний номер телефона. Никто не отвечал! Еще раз! Опять никто не берет трубки! Еще и еще она зажигала повтор вызова — но безрезультатно!
Никому ничего не сказав, вышла с фирмы и бросилась к своему авто. И помчалась домой. А в дороге вообще додумалась до абсурда: «А если он вор?! Ведь есть же преступные группы, которые работают в подобных направлениях. Они тщательно изучают намеченную жертву, узнают все ее вкусы и привычки, подсылают красавчика, могущего вскружить голову любой женщине, а потом спокойно, в ее отсутствие, обчищают всю квартиру. Ах, какая же я дура! Господи! Ну, надо ж так было влипнуть! И ведь он еще был уверен в том, что я обязательно пойду на работу, он знал, что я не могу не пойти! Так мне и надо! Всю жизнь презирала подобных безмозглых куриц, а сама-то!!! Головой думать надо, а не…!!!»
Мария резко затормозила, чтобы не сбить какого-то мужичка, неспешно бредущего через улицу по пешеходному переходу. Высунувшись из окна, она нервно выкрикнула:
— Эй, клоун! Чего ползешь! Это улица, а не парк! Хочешь еще пожить немножко — побыстрей шевели ходулями! Козел! — И объехав пешехода, дала полный газ, а тот ошеломленно посмотрел ей вслед, глянул себе под ноги, на «зебру» и потом долго еще возмущенно что-то выкрикивал и крутил пальцами возле висков.
Забежав в подъезд, Мария даже не стала дожидаться лифта, а взбежала по лестнице на четвертый этаж. Немного отдышавшись, тихонько открыла дверь и прислушалась. Все было тихо. Она осторожно прошла по коридору и вошла в спальню. С трудом подавила шумный выдох облегчения, вырвавшийся у нее из груди. И даже с удивлением заметила за собой, что всхлипывает.
Хоссе спал совершенно нагой, раскинувшись чуть ли не по всей кровати. Лицо, обращенное к окну, было спокойным и светлым, и на нем даже запечатлелось некое подобие счастливой улыбки.
Боясь шелохнуться, Мария минут пять умильно наблюдала за мужчиной, которого она знала менее суток. Вернее, не знала совсем. Но почему-то была уверена, что этот мужчина уже стал для нее самым родным, близким и желанным во всем огромном мире, да и во всей Вселенной.
Она поискала взглядом телефон и увидела лишь шнур, торчащий из-под большого теплого одеяла на полу. Они ведь ночью его сбросили за ненадобностью и прямо на телефон, звонок которого и так был настроен на минимальную громкость.
Ругая себя в душе за безалаберность, Мария с большой осторожностью освободила телефон, заодно добавив звонку громкости. На цыпочках вышла из спальни, прошла по коридору и улыбнулась, увидев входную дверь открытой: «Пока одного вора ловила, другие могли все из квартиры вынести… вместе со мной, дурой несусветной!»
Аккуратно, чтобы не хлопнуть замком, закрыла дверь, постояла с минуту, бессмысленно пялясь на деревянную облицовку, сделанную под дуб, и вдруг вспомнила, что у нее есть внутренний замок, который закрывается только снаружи. Поспешно нашла ключ и, провернув несколько раз, удовлетворенно хмыкнула. Потом нажала кнопку вызова лифта и замерла. «Да что ж это я делаю?! — ее словно током ударило. — Видно, не в порядке что-то с моими мозгами!» Вся горя от стыда и страшно на себя за это злясь, вернулась к двери и открыла внутренний замок.
«Если убежит — пусть бежит! — думала в машине, уже не спеша возвращаясь на работу. — Если вор, пусть все уносит! Но так, как я себя веду, вести нельзя! Столько работы, а я скитаюсь по городу! — потом улыбнулась: — Недаром правда: увидела, как он спит! Но работать-то надо!»
Вернувшись в офис, она решила не звонить домой до конца рабочего дня. И даже сумела переключиться на работу, постепенно приводя в порядок свои эскизы моделей.
Но телефон на ее письменном столе, о котором не знали ни заказчики, ни клиенты, ни коллеги, вдруг зазвонил перед самым обедом. Рассмотрев высветившийся на определителе номер своего квартирного телефона, Мария не в силах была остановить руку, которая сама схватила трубку.
— Дорогая, привет! Я бешено по тебе соскучился! — кричал Хоссе в телефон радостным и энергичным голосом. — Мне кажется, я тебя сто лет уже не видел!
— Привет… Дорогой! Я тоже соскучилась, хотя не видела тебя намного меньше времени. — Ей стало тепло, хорошо и спокойно на душе, и она подумала, что уже никогда, наверное, в жизни не будет волноваться по поводу Хоссе.
— Я уже выспался, побрился, оделся и звоню тебе по поводу предстоящего обеда. Через минуту выхожу и через полчаса жду тебя у офиса. В обеденный перерыв, я думаю, имею право на твое внимание?
— Конечно, имеешь! Но ты мне лучше скажи: откуда знаешь этот номер телефона?
— Солнышко! До моего выхода осталось десять секунд. Хочешь спросить что-нибудь посущественней?
— Да нет вроде.
— Тогда крепко целую и до скорого!
Был обед и был легкий ужин, а потом снова бурная и страстная ночь, полная огня, сладких стонов и упоительного экстаза. И еще один обед с ужином и еще ночь. Но уже не выдерживал организм Марии такого долгого бодрствования. Разум противился сну, но тело требовало отдыха, и посреди ночи она крепко заснула, прижавшись к Хоссе как можно большим количеством клеточек своего тела.
Она и проснулась утром в той же сладкой позе и, сонно прищурив глаза от первых солнечных лучей, падающих в спальню, взглянула на своего любимого.
Хоссе не спал. Широко открытыми глазами он неотрывно смотрел на нее, лаская и гладя взглядом ее тело. В то же время он боялся даже шевельнуться, вероятно, не желая ее разбудить.
— Ты почему не спишь? — Мария капризно сложила губки, подставляя их для поцелуя. С трудом оторвавшись от ее уст, Хоссе мечтательно произнес:
— Как ты прекрасна! — потом крепче прижался к ней всем телом. — Неужели ты думаешь, что я мог бы заснуть, когда ты ко мне прикасаешься?
— А почему не можешь?
— Дорогая, когда я чувствую твое тело, я страшно возбуждаюсь, во мне все дрожит и снова разгорается пламя.
— А когда же ты будешь спать? Или как?
— Ну, во-первых, я могу отсыпаться днем…
— Так ведь мы и днем можем быть вместе. Например, завтра — суббота.
— А во-вторых… Тогда придется от тебя отодвигаться и спать на другом краю дивана.
— Ничего! Со временем ты привыкнешь и даже, наоборот, будешь просыпаться, не чувствуя меня! — она произнесла это с полной женской самоуверенностью.
— Да нет, радость моя! — печально вздохнул Хоссе и уверенно добавил: — Не привык и никогда не привыкну.
— Тогда я вообще буду сталкивать тебя на пол! — засмеялась Мария. — Иначе я не смогу уснуть, тебя не обнимая. Ой! — она взглянула на часы. — Мне пора бежать, а ты отсыпайся!
— Да, кстати! — Хоссе удобнее улегся, подложив подушку под голову. — В конце рабочего времени я за тобой заеду и сразу отправляемся на море.
— На чем? — удивилась Мария, останавливаясь в двери ванной.
— Как на чем? На моем авто. Я знаю, он тебе понравится.
— А при чем здесь море?
— Дорогая! У нас в выходные огромная культурная, да и не только, программа. — Глаза его уже слипались, и он говорил, сдерживая зевоту. — Тем более мне надо тебе так много рассказать. Ты ведь помнишь? Я обещал!
«Действительно! — Мария, задумавшись, прошла в ванную комнату. — Обещал. Да и давно пора узнать о нем все, что хочу!»
Все эти дни Хоссе ловко уходил от ее редких вопросов, явно не желая рассказывать ни о себе, ни о своем прошлом. Он только ссылался на то, что еще рановато и что все равно она все узнает в свое время. Если же она начинала настаивать, он осыпал ее поцелуями, и Мария забывала обо всем на свете. Иногда только успевала философски подумать: «А и вправду. Оно мне надо? Мне и так хорошо. О-о-о… как хорошо!»
Но сейчас, стоя под холодным душем, она приняла одно решение. И даже не засомневалась в его правильности. Одевшись и собравшись, она беззвучно вернулась в спальню. Хоссе спал, как ребенок, крепким сном праведника и совершенно не подозревал (ему даже не снилось!), что его собираются обыскивать. А Мария осторожно достала его портмоне, нашла нужные документы и обстоятельно переписала все данные.
Придя на работу, она сразу же зашла к начальнику охраны:
— Дядя! У меня к тебе огромная просьба. Постарайся узнать как можно больше и как можно быстрее об этом человеке. У тебя ведь полно связей, и ты все можешь.
— Что, не выдержал тебя, уже сбежал? — заулыбался дядя Альфонсо, беря у племянницы листок с данными Хоссе.
— Да нет, это я собираюсь сбежать. Только хочу потом знать, где его найти! — пошутила Мария. — Сможешь сделать это к концу работы?
Дядя в задумчивости почесал затылок, потом согласно развел руками:
— Для тебя, красавица, все, что угодно!
И уже в 13.30 на столе у Марии лежал довольно-таки пространный информатив о жизни человека, так ее интересующего. И в полученной информации было много интересного.
… — Хоссе Игнасио Альрейда. 34 года. Уроженец провинции такой-то (кстати, возле самого моря)… родители тот-то и тот-то… школьные годы… художественная студия (!)… учился там-то… высшая школа Академии искусств (!!), первая персональная выставка (!!!) … холост… (ну еще бы!), в армии не служил… Здоров… (неплохо!), заядлый курильщик (очень странно! Неужели не заметила?!)… увлекается волейболом… пишет стихи (ну надо же!)… к судебной и административной ответственности не привлекался (вот и прекрасно!).
Но больше всего Марию заинтересовало последнее сообщение из департамента дорожного движения. Когда она его читала, то перестала дышать, а сердце облилось кровью от сопереживания.
Оказывается, всего лишь за один день до их знакомства Хоссе побывал в жуткой автомобильной катастрофе. На автомагистрали на большой скорости сцепились два огромных грузовика. И в образовавшеюся стальную мясорубку влетел автомобиль Хоссе, видимо, не успевший затормозить перед возникшей на дороге грудой железа. В результате он оказался под одним из опрокинувшихся грузовиков. Примчавшиеся спасатели, став на колени и пригнувшись к самому асфальту, осветили покореженную легковушку и только в отчаянии покачали головами: вряд ли кто-то там остался в живых! И чуть не одурели, когда вдруг услышали:
— Эй, вы, там! Вы будете меня отсюда вытаскивать или думаете, что мне достаточно света ваших фонариков!
Что потом было! Сорок минут понадобилось, чтобы с помощью кранов освободить изуродованный автомобиль, и еще целых двадцать, чтобы разрезать его на куски и вытащить оттуда живехонького человека. Даже опытные спасатели не помнили подобного случая, чтобы в аналогичной аварии не то что не пострадал водитель, а еще и жив остался. А Хоссе во время всей операции еще и подбадривал своих освободителей и даже давал нужные правильные советы. Вырвавшись из металлоломного плена, он по очереди обнял каждого, кто его спасал, слегка пожурил водителей грузовиков, которые почти не пострадали, и, сев в попутную машину, тут же умчался в неизвестном направлении. Отказался даже от медицинского осмотра, сказав, что чувствует себя прекрасно. Мотивируя все это тем, что у него очень много важных дел. Через день даже пришло его письменное подтверждение об отказе в судебном иске, подтвержденное нотариусом, и дело было закрыто.
«Какой ужас! — Мария представила себя между стенками сплющенного автомобиля и похолодела: — Бедненький! Что ему пришлось пережить за этот час!»
Сидящий через стол дядя Альфонсо, как бы прочитав ее мысли, констатировал:
— Везунчик! Что ни говори, везунчик! Да еще и такую девчонку умудрился закадрить! Редкостный везунчик!
В этот момент раздался звонок с входа. Работник охраны, вежливо поздоровавшись, сообщил, что какой-то мужчина просит напомнить ей об окончании рабочей недели.
Дядя выглянул в окно:
— Ого! Классное авто. И белого цвета, как тебе нравится. — Потом взглянул на заметавшуюся Марию: — Да не спеши ты так! Он еще не бежит к машине. — Увидев, что племянница не отреагировала на шутку, безнадежно махнул рукой:
— Все! Влипла птичка!
Мария с удовольствием наблюдала, как Хоссе ведет машину. Он делал это уверенно и с какой-то утонченной артистичностью, не превышая скорость и строго соблюдая все правила движения.
— Ты раньше любил полихачить? — спросила она.
— Ну… Как сказать… Не без того.
Она решила его удивить и спросила напрямик:
— А теперь, после аварии, ездишь более осторожно? — Хоссе совсем не удивился:
— Это не из-за аварии, а из-за того, что ты со мной рядом. — А потом удивил ее: — Я вижу, дядя Альфонсо прекрасно справляется со своими обязанностями старого шпиона!
— А ты что, и его знаешь? — воскликнула Мария.
— Пока — нет, но! Обязательно познакомлюсь! Славный мужик!
— Ну, знаешь ли! — она даже возмутилась. — Может, ты какой-то спецагент? А ну давай все о себе рассказывай!
— С удовольствием, дорогая! Но ты знаешь, что отвлекать водителя во время движения не рекомендуется. А есть места, где это категорически запрещено и даже наказывается штрафом. — Он положил ей руку на коленку и нежно погладил.
Мария, в момент расслабившись, спросила поглупевшим голосом:
— Каким штрафом?
— Большим! Огромным… по продолжительности… Поцелуем! — прорычал низким голосом Хоссе.
— Тогда я буду болтать всю дорогу! — сообразила она.
— Не буду возражать, мне очень интересно будет послушать о твоей работе, да и вообще — как у тебя все начиналось.
— Но ты ведь наверняка и об этом все знаешь?
— Знаю, — согласился Хоссе. — Но может быть, не все? Может, я что-то упустил или забыл? Давай так: ты рассказывай и преднамеренно вставляй в рассказ какие-нибудь неточности. Если я их замечу — исправлю. Значит, я о них знаю. Если пропущу — значит, мне это неизвестно. Но тогда уже ты обратишь на это внимание. Договорились?
Марию это предложение заинтриговало:
— Хорошо! Проверим твою осведомленность! — и она начала рассказ. Но сколько ни старалась его исказить, Хоссе замечал малейшие неточности и постоянно ее исправлял:
— Первый раз ты вышла на базар не с самого утра, а почти перед обедом!
— И у тебя было не две рубашки, а одна!
— И купила ее не женщина, а мужчина!
— К тому же буквально за одну минуту!
— А почему ты забыла про купленный для первой швеи новый оверлок?
— Ну, нет! Платья ты стала шить гораздо позднее, месяца через три!
В конце концов, Мария даже расстроилась:
— Мне как-то даже неинтересно тебе рассказывать. Ты совершенно все знаешь! Хочу тебе чем-то похвастаться, чем-то удивить, и ничего не получается.
Хоссе, не отрывая взгляда от автострады, взял ее руку и прижал к своим губам:
— У тебя все получается, дорогая, — сказал он чуть спустя. — Потому что самое большое чудо — это ты и то, что ты существуешь в этом мире. А удивляться тобой я никогда не буду… а буду просто восхищаться! Согласна?
Мария обхватила рукой его за шею, погладила по волосам и прильнула щекой к его плечу:
— Ну, как можно не согласиться с таким поклонением?
Они замолчали. И так проехали оставшуюся часть пути, не проронив ни слова. Мария даже под конец задремала с мыслью о том, что впереди еще уйма времени, целая жизнь, и они успеют наговориться, сколько им захочется.
Проснулась она от легкой встряски, когда автомобиль въезжал с автострады на более старую дорогу. Та вела в небольшой городок, раскинувшийся в долине возле самого моря. Старые, добротные здания чередовались с новыми, многие из которых были построены под старину. Но даже в их линиях сквозила некая легкость и воздушность современного стиля. Все утопало в густых кронах деревьев и буйной зелени, перемежающихся иногда острыми листьями пальм. Многие въезды во двор были покрыты высокими арками, сплошь увитыми виноградом, среди листьев которого уже появлялись первые светлые соцветия, из которых в будущем должны были налиться тяжелые сочные гроздья.
Возле одного из таких въездов Хоссе и остановился, не доехав какой-то десяток метров. Заглушил мотор и, повернувшись к Марии всем корпусом, взял ее руки в свои.
— Дорогая, у меня к тебе есть один важнейший для меня вопрос. — Руки его еле заметно дрожали, а лоб, несмотря на прохладу от работающего кондиционера, покрылся маленькими бисеринками пота.
— Я слушаю, — она попыталась подбадривающе улыбнуться.
— Я хочу представить тебя как мою будущую жену. И поэтому хочу спросить, согласна ли ты выйти за меня замуж?
Мария-Изабель уже примерно знала и предчувствовала этот вопрос. Ее сердце и разум вместе с женской интуицией предполагали подобное. Но все равно — это было неожиданно! Ее даже затошнило: внутри все сжалось, спирая дыхание не то от счастья, не то еще от чего-либо, а на глазах выступили непроизвольные, никогда ранее не позволяемые слезы.
Хоссе не выдержал затянувшейся паузы и еще больше занервничал:
— Может… я, что-то… не так?
Мария справилась со своим дыханием и, глубоко вздохнув, сказала сквозь слезы тихим голосом:
— Нет, нет, дорогой! Все хорошо! Просто все так слишком хорошо, что мне не верится! — она смахнула выступившие слезы и увидела лицо Хоссе, выражавшее ожидание, смятение и даже смущение.
— Конечно, я согласна!
Выражение лица Хоссе моментально прояснилось, а глаза прямо-таки засияли от счастья.
— Ура! — с шумом выдохнул он из себя и бросился целовать свою возлюбленную в руки, плечи, шею, щеки, губы, глаза, короче, всюду, куда могли достать его горячие ищущие губы. Мария стала игриво уклоняться, посмеиваясь от удовольствия. Потом у нее вырвалось:
— Можно подумать, ты не знал, что я соглашусь!
— Но, дорогая! — он вмиг посерьезнел, простучал себя легонько по голове. — Одно дело знать! — потом вздохнул, хватаясь двумя руками за сердце. — А совсем другое — делать предложение! Знаешь, как это страшно? — он даже сделал огромные глаза, как бы показывая степень своего испуга.
— Не знаю, не знаю! — засмеялась Мария. — Но догадываюсь! Поэтому в награду за твою смелость награждаю тебя одним поцелуем! — и подставила губки.
— Всего лишь одним?! — капризно возмутился Хоссе.
Она невинно отвела глазки в сторону и промурлыкала:
— Но я ведь ничего не сказала о его продолжительности.
— А-га! — сообразил он, воодушевляясь и притягивая ее к себе поближе. — Тогда приступим!
Поцелуй был очень сладким и очень долгим. И продолжался бы, пожалуй, до бесконечности, если бы не звонкий детский крик, раздавшийся сверху, со стороны мощного каменного забора, обрамляющего усадьбу:
— Дядя Хоссе, дядя Хоссе приехал!
Они смущенно отпрянули друг от друга и пригнулись к лобовому стеклу, высматривая кричавшего. Но успели лишь заметить курчавую шевелюру спрыгнувшего вовнутрь сада мальчугана.
— Это мой племянник, Эладио, — объяснил Хоссе. — Огонь мальчишка! Сейчас всех переполошит, сама увидишь, сколько шуму будет, — потом завел мотор, подъехал поближе к солидным металлическим воротам и с помощью пульта дистанционного управления открыл их.
— О! Как здесь все современно! — похвалила Мария. Хоссе в тон ей похвастался:
— Ты знаешь, тут даже радио есть…
— Да ты что?!
— С изображением… цветным!..
— ?!?!
— Телевизором называется!
— О-о-о! — она в восторге закатила глаза. — Невероятно! Какой прогресс! — и они оба от всей души захохотали.
Так и въехали они в огромный двор перед старинным обложенным камнем домом. Веселые, молодые, брызжущие радостью и счастьем. Хоссе, лихо притормозив, выскочил из машины и, проворно ее оббежав, открыл дверь со стороны своей пассажирки.
— Осмелюсь доложить, сеньорита, мы прибыли по месту назначения! — Она церемонно подала руку и, выйдя, обвела все вокруг быстрым взглядом. И тут же шепотом призналась:
— Мне как-то немного неловко.
— Не переживай, — шепнул он тоже ей на ушко. — Это добрейшие и прекраснейшие люди.
А из дома по ступенькам уже спускалось целое семейство родных, близких и, вероятно, даже знакомых. Все наперебой выкрикивали приветствия, каждый пытался первым добраться до Хоссе и поцеловаться. Но раньше всех прилетела худенькая старушка, прильнувшая к груди Хоссе. «Мать», — сразу догадалась Мария.
— Сынок! Ну, куда же ты пропал! — с укором запричитала старушка, осматривая и ощупывая тело своего сына.
— Ничего с ним, мать, не случилось! — подошедший за ней грузный, но высокий мужчина с черными волосами без единой сединки хлопнул со всей силы своей ручищей по плечу Хоссе, и они прижались щеками в приветствии. — Твой брат навел панику по поводу твоей аварии, — стал объяснять он. — И мать вот совсем распереживалась.
— А как же не паниковать?! — раздался другой голос, и Мария даже вздрогнула, когда увидела говорящего. Он был копия ее любимого, но уже в следующее мгновенье она рассмотрела, что он старше года на три или на четыре. — От машины только обрезанные куски остались. И когда отец сказал, что видел тебя без единого синяка, я даже решил, что это не с тобой произошло!
Они тоже поздоровались. Наперебой подходили другие: сестра с мужем, невестка. Хоссе все никак не мог остановить этот поток приветствий, вопросов и похлопываний. Он в нетерпении взял Марию за руку и поднял свою вторую руку, прося о внимании. Но лишь только все стали затихать, как раздался детский, уже знакомый Марии голос:
— А эта красавица, дядя Хоссе, твоя невеста? — и с детской непосредственностью добавил: — Я видел, как вы целовались!
Все дружно прыснули, давя в себе смех, и только мать Хоссе сразу посерьезнела и стала пристально разглядывать своего сына и стоящую рядом девушку.
— Да! — решительно произнес Хоссе. Все вокруг снова притихли, а он сильнее сжал ее руку. — Зовут ее Мария-Изабель, и она согласилась стать моей женой. Сегодня-завтра решим, когда будет свадьба. Я хочу, чтобы она состоялась здесь. Если, конечно, никто не против? — таковых не оказалось.
Все дружно загалдели и зашумели и также дружно бросились знакомиться и целоваться с Марией. Каждый называл свое имя сам, потом называл степень своего родства или приятельства. Она даже опешила от такого количества новых лиц и имен и успевала только ответить:
— Рада познакомиться, очень рада!
Потом все постепенно потянулись в дом.
— А в честь чего все собрались? — тихо успела спросить Мария.
— Сегодня начинается трехдневный праздник нашего городка, и на него всегда все съезжаются. Вот увидишь — будет очень весело и интересно.
И это было действительно так. Вечер получился чудеснейший. Угощенья и выпивка были на славу, а когда Даниель, брат Хоссе, взял гитару и все стали петь, Мария вообще пришла в восторг. Заметив это, мать с гордостью похвасталась:
— Эти песни придумали мои сыновья!
— Ну, мама! — с укором сказал Хоссе. — Здесь вся заслуга принадлежит Даниелю. Ведь если бы не его музыка, не было бы и песен.
— Ты посмотри, какой скромный стал! — вмешался Даниель, объясняя все в первую очередь для Марии. — Раньше, наоборот, говорил: если бы не мои стихи, что бы вы пели на праздниках?
— Ну, раньше я был молодой и глупый! — сразу согласился Хоссе, смеясь. — И мне было свойственно зарываться.
— А сейчас, значит, поумнел?
— Да! — он шутя принял позу мыслителя. — А что, не заметно?
— Заметно. Потому и курить бросил? — вдруг в упор спросил отец. — За весь вечер еще ни одной не выкурил.
— Ну, так… — Хоссе развел руками. — Надо же когда-то начинать беспокоиться о своем здоровье.
— Вот именно! — назидательно вставила мама. — После аварии ты хоть был у врача? Все ли у тебя в порядке?
— Мама! Я совершенно здоров. — Хоссе явно не хотел обговаривать эту тему и попытался перевести разговор в совсем иную сферу: — А фейерверки будут и сегодняшней ночью или только завтра и послезавтра?
Но мать не дала себя сбить с толку и настойчиво продолжала, но теперь больше обращаясь к Марии:
— Ну, сами посудите, побывать в такой страшной аварии! Может, у него там ушибы какие, а то и переломы…
— Мама… — сын снова попытался ее остановить.
— … Он ведь не признается! Никому не покажет и не расскажет! — сказала она, повысив голос и угрожая маленьким пальчиком своему огромному сыночку. — А вы, дорогая (опять к Марии), ничего не заметили?
Девушка задумалась, а потом честно сказала:
— Да нет! У него все в порядке!
Даниель весело захихикал, за что получил кулаком по ребрам от своей миниатюрной жены, и Мария вдруг осознала подоплеку своего ответа. Так могла отвечать только женщина, детально изучившая тело своего любимого. «Ну и что? — подумала Мария, даже не смутившись. — Он почти мой муж, и мы можем вытворять все, что хотим!» А вслух добавила:
— Конечно! Небольшой осмотр у специалиста ему бы не повредил! — глаза матери засияли благодарностью, зато Хоссе запричитал:
— О! Уже сговорились! Да дайте пожить спокойно! Не люблю я врачей и никак в толк не возьму, что у них делают здоровые люди? И чего мне к ним тащиться? И вообще праздник есть праздник! Давайте лучше споем! Даниель, что-нибудь веселенькое!
И они запели шуточную песню о старом, древнем автомобиле, давно мечтающем уйти на пенсию. Но это ему никак не удавалось из-за всеобщей любви и золотых рук мастеров, его чинивших. Все подхватили припев, в котором уставшая машина, разминая амортизаторы, набирает скорость и вновь летит навстречу ветру, к синеющему вдалеке морю.
Мария не могла нарадоваться, слушая оригинальные слова и чудесную музыку. Но где-то в глубине ее сознания засела с осуждающим укором мысль:
«Может, я просто самка? Может, ему действительно где-то больно, и он это скрывает? А я ничего не заметила, сосредоточившись только на своем удовольствии? Обязательно буду настаивать, чтобы он прошел хотя бы простейший медицинский осмотр».
Когда все стали расходиться, будущие муж и жена пошли гулять к морю.
— Я знаю одно укромное местечко, — заговорщически шептал Хоссе. — Где можно чудно искупаться без ничего.
— А если кто-нибудь нагрянет? — Он на мгновенье задумался:
— Ну и что? Мне как-то все равно! А тебе?
— Мне тоже, — согласилась Мария. — Главное, чтобы ты был со мной!
И они купались! Теплая морская вода приятно обволакивала их сплетающиеся тела и своими потоками и завихрениями обостряла и без того возбужденные чувства. Почти полная луна освещала их купание ласковым серебристым светом, придавая всему вид ирреального и фантастического.
Потом, улегшись между скал на прихваченное с собой одеяло, они соединили уста, и весь мир вокруг вообще перестал для них существовать. Были только два «я», слившиеся воедино, ставшие одним целым, безграничным и необъятным миром сказки и удовольствия, мечты и блаженства, любви и упоения.
Они лежали, отдыхая, когда первые лучи солнца вынырнули из розовых волн и осветили их импровизированное ложе. И тогда Хоссе стал рассказывать. Стал рассказывать странную и нереальную историю-сказку о том, чего не было и не могло быть никогда.
— В некотором царстве, в некотором государстве, в неизмеримой дали и в невероятной близости живут некие разумные существа, саму суть и подобие которых почти невозможно описать здешними понятиями и словами. Но если и попытаться это сделать, то они как бы состоят из знания, разума и памяти. И это краткое определение — совершенно неприемлемое, размытое, неполное и во многом неправильное. Ибо необходимо быть тем существом, обладать его всеми органами, опытом и чувствами и еще бесчисленнейшими параметрами для того, чтобы увидеть или, вернее, ощутить, а может, почувствовать друг друга. Если попытаться дать им имя одним словом, то это будет бесполезно, так как нет в земном языке подобных понятий и определений. Но если попробовать сделать это поверхностно и, скорей всего, в шутку, то можно было бы назвать этих бестелесных духов — «ЗНАЙКАМИ».
Но если отбросить в сторону вопрос об их так называемой внешности, то следующий вопрос возникает о смысле и способе их существования.
Кратко скажу вначале о способе. Есть определенная энергия, пронизывающая все сущее, все Миры и все Вселенные. Именно с ее помощью и существуют вышеупомянутые существа, и именно эта энергия позволяет образовывать новые индивидуумы. Теоретически они бессмертны, но иногда они бесследно исчезают. Существует лишь одна версия по поводу их исчезновения или, возможно даже, смерти. Но сейчас это неважно, и я расскажу об этом попозже.
Теперь о смысле. В основном он заключается в накоплении знаний, сборе различной информации и изучении бесчисленного количества миров. Возможности для этого у Знаек поистине безграничны. Хоть и есть маленькие, коварные исключения, исходящие из самой сути все питающей и творящей энергии. Например, Знайка может находиться в любом мире и исследовать его примерно не более трех лет и только один раз. Один-единственный раз! После этого он обязан передать полученную информацию как можно большему количеству себе подобных и после продолжать действовать по своему усмотрению где угодно, но только не в предыдущем мире.
Еще одно ограничение. Хоть исследователь и может это сделать, но для него очень опасно воплощаться в чужой разум, ибо тот может оказаться «гитодуальным». То есть с более сильной волей и подавить волю и способности вторжителя, и тот останется существовать в каком-то уголке мозга или сознания своего «носителя».
Единственное в этом случае вмешательство, которое можно осуществлять на разум носителя, так это на глубоком подсознании, прививая незаметно свои взгляды, особо ценные мысли и задавая незаметно на первый взгляд изменения в характере и образе действия. Носитель, как правило, уже никогда не будет жестоким, будет всегда придерживаться справедливости и до конца дней своих будет стремиться ко всему прекрасному и высокому. Можно, например, постепенно привить носителю мысль покорить полюсы? и он это сделает, достичь наивысшей точки планеты, и тот будет к этому стремиться. Можно заставить его полюбить цветы, и он станет заядлым цветоводом; можно заинтересовать жизнью наших «меньших братьев», и он будет участвовать в движении «За защиту животных». Но никогда при этом носитель даже не догадается, что эти стремления и мысли навязаны ему чужим разумом. А когда носитель умирает, вырывающийся на свободу разум впитывает все его знания, чувства и пережитое, и умерший как бы становится частью всего сознания Знайки.
Вот тут я хочу вернуться к смертности самих Знаек. По существующей у них теории, вторичное пленение более сильным и волевым разумом при смерти последнего умерщвляет и самого Знайку. Так как не было еще ни одного исследователя, пережившего вторичное пленение. Конечно, подобные случаи очень редки. Почти невероятнейшее стечение обстоятельств может свести могущественных Знаек с индивидуумами, обладающими более сильной волей и потенциально более уникальнейшим разумом.
Но все-таки этот вариант возможен, и Знайки, уже раз побывавшие в плену чужого разума, никогда больше не пользуются возможностью изучения нового мира как бы изнутри, вживаясь в сознание его обитателя. Для дальнейшего изучения чего угодно подобным способом существует другая, более безопасная форма проникновения в любой мир. В намеченном заранее мире изыскивается оболочка одного из жителей, вполне пригодная для физического и прочего существования, но которую только что покинул умерший разум. Чаще всего практикуется вживление в организм дряхлой и старой особи, пожившей долго и имеющей большой опыт и много знаний. Так как при вживлении изучающему передается в тот же момент вся память, оставшаяся в мозговых хранилищах. При этом нормы поведения Знайки совершенно ничем не будут отличаться от прежних норм поведения личности, в которую он интродуцировался. Для более лучшего функционирования выбранной оболочки широко используются методы небольшого капитального ремонта, легко осуществляемые при вживлении.
В связи с этим мне вспоминается один забавный случай…
— Тебе вспоминается? — сонно перебила Мария рассказ Хоссе. — Ты, дорогой, совсем уже стал завираться!
— Каждый рассказчик должен свято верить в то, что он рассказывает! — молвил нравоучительно Хоссе, поднимая вверх указательный палец. — Только тогда его рассказ будет выглядеть правдивым и заслуживающим доверия.
— Ладно, ладно! — согласилась Мария. — Фантазируй, что хочешь, для меня даже просто слушать тебя — одно удовольствие.
— Но ты хоть улавливаешь суть мной рассказываемого? — спросил Хоссе.
— Конечно, дорогой! — уверила она его. — Я слушаю очень внимательно.
— Надеюсь… Так вот. О забавном случае.
Умер один старикашка, ну вернее, почти умер. А был он очень богатый, но очень вредный и невыносимый по характеру. У его постели собрались все многочисленные родные и кое-какие знакомые, питающие небольшие искорки жалости к умирающему старцу. Измучившийся доктор прекратил попытки запустить остановившееся сердце и уже начал фразу, что, мол, с «глубоким прискорбием» и т. д. и т. п., как вдруг заметил, что умирающий пытается вздохнуть. Возобновив свои усилия, доктор был награжден открытыми глазами, а чуть позже и полным восстановлением всех жизненных функций пациента. Через минуту дедуля встал, обвел глазами присутствующих и ехидно прошепелявил:
— Что, смерти моей ждете? Не дождетесь!
И почти у всех там находившихся мелькнула нехорошая мысль: «О господи! Лучше бы он уже!..» И только трехлетний правнук радостно подскочил к деду и затеребил его за руку:
— Не умилай, деда! Мы ведь с тобой на лыбалку соблались!
У старца на глазах выступили слезы, и всю его вредность как рукой сняло. Погладив внука по голове, он произнес:
— Да я уже вроде как на том свете был. Но… вдруг вспомнил, что совсем не так завещание составил… И вернулся. Не хочу, чтобы вы меня вспоминали только плохими словами. А сейчас — на рыбалку! — и схватив малого на руки, выскочил из комнаты.
— Совсем старый рехнулся! — удивленно воскликнула сноха. Хотя тоже находилась в довольно-таки преклонном возрасте.
— А может, наоборот… — мечтательно произнес младший сын. — Изменился к лучшему и стал таким, каким был в молодости, до смерти матери.
И действительно. Характер старика преобразовался кардинально и, что интересно, в самую лучшую сторону. Он стал самым милым, добрым и обаятельным человеком. И когда через насколько лет он все-таки ушел из жизни, не нашлось ни единого человека, кто бы не сказал о нем доброго слова.
То есть воплотившийся в него Знайка сразу все расставил по полочкам и понял причину той нервной вредности, так портившей жизнь старцу в последние годы. И этим помог очень многим.
— Как интересно! — протянула Мария. — Выходит, эти Знайки довольно-таки добрые и сердечные существа. Хотя сердце, как таковое, если я правильно поняла, у них отсутствует?
— В общем-то, да! — согласился Хоссе. — Для них неприемлемы зло, жестокость и насилие. — И вдруг спохватился: — Слушай, который час? Нас наверняка уже разыскивают, да и давно пора завтракать.
— Если я не соглашусь, мой желудок воспротивится и взбунтуется от голода! — засмеялась Мария, вскакивая и бодро одеваясь. Хоссе тут же последовал ее примеру, и через несколько минут они уже мчались, хохоча, по пляжу, взбивая ногами брызги с волн, пытающихся достать их своими пенистыми лапами.
А после обеда в городке начались парады и шествия. Потом был карнавал с завершающим его красочным фейерверком салютов, и начались дискотеки. Но Мария с Хоссе сбежали после нескольких танцев и забрались в старый, но прочный сарай, расположенный в глубине сада. Сюда почти не достигала грохочущая музыка с ближайшей площади, временно превращенной в гигантскую дискотеку.
И им было хорошо вдвоем. Уютно расположившись на душистом ароматном сене, они опять предались пылким и страстным объятиям и ласкам. После них Хоссе поинтересовался:
— Хочешь послушать продолжение истории о Знайках?
— Конечно, хочу! — согласилась Мария, а про себя подумала: «Он же поэт! Скорей всего он мечтает написать какой-нибудь фантастический роман и хочет послушать мое мнение о задуманном сюжете. Хоть я и не люблю фантастики, но его замысел очень интересен, и, я думаю, книга у него получится замечательная!» — и вслух добавила: — А там будет что-нибудь про меня?
— Конечно, дорогая! В дальнейшем рассказе ты будешь главной героиней.
— О! Звучит заманчиво!
— Ну, тогда слушай! И был среди Знаек один молодой и неопытный, начинающий исследователь. Он так горячо и необдуманно стремился к набору новых знаний и новой информации, что поступал порой очень неосмотрительно и неосторожно.
И вот однажды без всякой консультации и предварительной разведки он ворвался в один из миров и с ходу интродуцировался в мозг одного из его обитателей. Это всегда можно сделать не задумываясь и почти автоматически. Я говорю почти, так как имеется все-таки три главных параметра, необходимых для вхождения Знайки в телесную оболочку намеченного разумного существа. Первый — это, естественно, наличие самого разума. Второе — наличие свободного, незадействованного места во всей инфраструктуре мозга для размещения там иного разума. И третий — самый странный — это определенный размер несущих конечностей. То есть, если у меня, например, размер ноги сорок седьмой, то я бы никогда не смог интродуцироваться в человека с сороковым, сорок третьим или даже сорок шестым размером обуви.
Мария подняла свою маленькую ступню и приставила сверху к ноге Хоссе. И все равно его пальцы были длиннее и выступали из-под маленьких розовых женских пальчиков.
— Значит, ты бы не мог поселиться во мне?
— Ни в коем случае!
— Это хорошо! — констатировала Мария.
— Почему? — Хоссе оглядел девушку оценивающе и заинтересованно.
— Для меня лучше обнимать тебя снаружи, чем ощупывать изнутри! — засмеялась Мария, сжимая свои объятья. Он закрыл глаза от удовольствия:
— Конечно, так намного лучше!
— Но меня в твоем рассказе смущает один нюанс, — она подняла голову с его плеча и чмокнула в щеку. — Ты ведь говорил, что Знайки трудно поддаются описанию и являются как бы бестелесными. Тогда при чем тут размер несущих конечностей особи, в которую они и нтыр… — дур… — цур…
— Интродуцируются? — помог Хоссе.
— Вот именно!
— Ну… — он немного задумался. — Вот ты, например, что знаешь об устройстве своего сердца?
— Оно вот такое, — она пальчиком повела по груди Хоссе, контурно обозначая рисунок, которым обычно рисуют сердце, пронзенное стрелой Амура. — Оно качает кровь по всему организму. Состоит из камер, клапанов… — она задумалась, вспоминая. Потом засмеялась: — Ну… и еще чего-то!
— А как эти камеры, клапаны, я уже даже не спрашиваю про «еще что-то», функционируют? — продолжал допытываться Хоссе. — И почему так, а не иначе?
— Понятия не имею! — чистосердечно призналась Мария.
— Ну и этот молодой и юный Знайка тоже пока не имеет понятия о многом. Ведь нельзя объять необъятное, тем более — сразу.
— Ну что ж, возможно и такое, — она согласно закивала головой. — Но я бы на твоем месте придумала что-то более логическое и правдоподобное по этому вопросу. — Хоссе как-то странно посмотрел на нее и хмыкнул. — Не возмущайся по поводу критики, — посоветовала Мария. — А лучше рассказывай дальше. Я никак не дождусь — где же там про меня?
— А это потому, что ты отвлекаешься на несущественные мелочи, — нравоучительно заметил Хоссе, вздохнул и продолжил: — Так вот. Попав в чужую оболочку, Знайка вдруг с ужасом обнаружил, что находится в плену более гитодуального разума и почти совершенно бессилен им управлять. Но что делать? Пришлось смириться и занять наблюдательную позицию и посмотреть, чем занимается его носитель. А его носитель, которого звали Арчибальд…
— Мне это имя не нравится! — перебила Мария, наморщив носик.
— В том-то и дело! — многозначительно продолжал Хоссе. — Арчибальд тоже имел со своим именем проблемы. Так как он в тот момент, когда в него интродуцировался Знайка, как раз пытался познакомиться с одной очаровательной девушкой, которую звали Мария-Изабель. И ей тоже сразу же не понравилось его имя, а вначале и не только имя, и она его, можно сказать, даже очень невежливо отшила. Но недаром Арчибальд обладал уникальным мозгом. Хоть и сильно расстроившись после первой неудачной попытки, он попытался сконцентрировать все свои усилия на том, чтобы продолжить знакомство с той, которая ему слишком уж понравилась. Что он только не вытворял. Наблюдавший вначале с полным безразличием Знайка постепенно тоже включился в процесс интересных и увлекательных попыток своего носителя изучить и укротить строптивую и очень своенравную избранницу. Действуя на подсознательном уровне, он постепенно избавил Арчибальда от необдуманных и вспыльчивых поступков, привил ему терпение и должную настойчивость и постоянно, ненавязчиво подкидывал различные идеи и варианты, помогающие успешнее завоевывать симпатии, а в конечном итоге и сердце Марии-Изабель.
Как долго (!) Арчибальд и Знайка всеми силами боролись за первый благосклонный взгляд, великодушно подаренный Арчибальду за все его старания и настойчивость. Это произошло, когда однажды Арчибальд после многочисленных и безуспешных попыток преподнести девушке различные цветы (от которых она категорически отказывалась) додумался подарить ей живые цветы в горшке. Она, к его огромному удовлетворению, взяла, понюхала, мило улыбнулась и сказала «Спасибо!». Положила цветок рядом на сиденье своей машины и, как всегда, уехала.
Теперь каждый день Арчи стоял у ее офиса, терпеливо ожидая выхода своей избранницы, и вручал ей живые цветы. Разные. При этом он постоянно делал предложение Марии куда-нибудь пойти поразвлечься: в кино, в кафе, в театр и еще в десятки самых немыслимых мест. Постепенно окна офиса, принадлежащего Марии (а она занималась моделированием и шитьем одежды), покрылись разнообразнейшими цветами всех сортов и оттенков. Все там работавшие вначале посмеивались, потом прониклись сочувствием, а потом и симпатией к такому настойчивому и неотступному ухажеру. Благодаря этому Арчи удалось познакомиться с начальником охраны, родным дядей Марии. И тот за очередной чашечкой кофе проболтался, что племяннице больше нравятся белые розы. С того дня поклонник покупал только белые живые розы самых разных размеров и исполнений.
Однажды Арчибальд, после очередного вручения цветов, как обычно назвал очередное место, куда бы он желал пригласить Марию.
— Завтра выходной, и, может быть, вы соизволите посетить со мной Парк аттракционов?
К его неописуемому восторгу Мария-Изабель, уже готовившаяся уйти, остановилась и переспросила:
— Куда?
— В Парк аттракционов! — с замиранием сердца повторил Арчибальд.
— Я думаю! — Как бы про себя заговорила она. — За такое-то время можно все перечислить! — Потом безнадежно вздохнула: — Так и быть! Пойдем! — Увидев, как лицо парня расплылось в счастливой улыбке, чуть ли не ехидно добавила: — Но согласилась я не из-за вас, а из-за того, что люблю Парк аттракционов!
— А никто и не спорит! — тут же отозвался Арчибальд, готовый на все, лишь бы быть с Марией-Изабель.
На следующий день они пошли в парк. Это был их первый, очень большой шаг к единению. Мария вдруг с удивлением отметила, что Арчи прекрасный рассказчик, обладающий большими знаниями. Интересный жизнерадостный человек с очень тонким чувством юмора и деликатным отношением к девушке, за которой пытается ухаживать.
Дальше события стали развиваться более ускоренными темпами, но все равно Арчибальду понадобилось целых три (!) года, чтобы уговорить Марию-Изабель выйти за него замуж. И в последнее время она отказывалась только из-за того, что замужество ею якобы было запланировано на более поздний срок.
— Во, коварная ведьма! — игриво вставила Мария.
— Да уж! — поддакнул Хоссе, улыбаясь.
— Но я ведь не такая? Правда? — она нежно прижалась к его щеке. — Я ведь сразу согласилась?
— О! Ты! — с восхищением протянул он. Потом положил Марию на себя и стал нежно гладить ее бедра, талию, спинку и плечи. — Признаюсь, я до сих пор не могу поверить своему счастью и твоему неимоверно быстрому согласию! — а потом философски изрек: — Все-таки знания и опыт — это сила!
— А дети у них были? — неожиданно спросила Мария и почувствовала, как тело лежащего под ней Хоссе немного вздрогнуло.
— Конечно, были. У них было четверо прекрасных детей, и они прожили долгую совместную жизнь в полном согласии и неизмеримом счастье. И умерли в очень преклонном возрасте, окруженные заботой и любовью детей, внуков, правнуков и даже праправнуков.
— Какой прекрасный и счастливый конец! — с чувственным вздохом сказала Мария.
— Совсем нет! — возразил Хоссе. — Скорей всего это только середина всей истории.
— Вот здорово! Значит, есть еще и вторая серия? — обрадовалась Мария.
— Конечно! Ты, надеюсь, не забыла о Знайке, который после смерти своего носителя снова вырвался в межмировое пространство? Так вот он за прожитое время в теле Арчибальда тоже безумно влюбился в прекрасную и божественную Марию-Изабель и уже не мыслил своего существования без своей возлюбленной. И ведь он был великим Знайкой, пусть еще юным, но очень могущественным. Он бросился на поиски миров, адекватных тому, который он только что покинул. Ведь каждый мир имеет до сорока параллельных копий, исходящих всего из одной точки сущего и расходящихся в абстрактном времени в виде гармошки. Каждый параллельный мир может видоизменяться от своих соседей в мельчайших деталях или в кардинальных всеобщих отличиях. Но ближе к центральной оси общего веера миры, как правило, очень похожи и почти не отличаются друг от друга.
И Знайка нашел еще два точно таких же мира, в которых существовала его несравненная Мария-Изабель и примерно в том возрасте, который предшествовал ее замужеству. Я говорю примерно, так как Знайки не могут из межмирового пространства наблюдать все детально и адекватно, как жители, находящиеся внутри самого мира. И только войдя в оболочку носителя, исследователь получает возможность видеть цвета, ощущать те же запахи и вкусы, как и все обитатели данного мира.
Поэтому наш Знайка, специально не предупредив никого из своих «сородичей», стал подыскивать подходящую телесную оболочку, из которой при смерти уходит сознание, уже не рискуя безоглядно интродуцироваться в любого живого индивидуума, боясь снова быть плененным чьим-то более гитодуальным мозгом. И не предупредил он никого по вполне обоснованным причинам. Дело в том, что по законам Знаек пребывание в оболочке уже умершей особи более, чем три года, категорически возбранялось. И если, бывало, кто-то не спешил покидать обжитое тело, увлекшись исследованиями или еще чем-либо, то остальные Знайки его «изымали» из мира, в котором тот задержался сверх положенного срока, и возвращали в межмировое пространство. А наш Знайка хотел прожить с Марией, если удастся, до самой последней минуты.
И вначале ему так все и удавалось сделать. Он выбрал молодую, подходящую оболочку и оказался в нужном мире. Нашел Марию-Изабель, которая к тому времени и не думала о замужестве, и начал за ней ухаживать. С его знаниями и опытом ему удалось уговорить Марию на замужество уже гораздо быстрее — всего за один год! И они стали жить счастливо.
Но! На пятом году жизни в мире номер два его случайно нащупали другие Знайки и без колебаний «изъяли» в межмировое пространство. Какая это была для него трагедия! А как он переживал за оставшуюся в полном неведении Марию! Ведь для той он просто умер от какой-нибудь страшной и скоротечной болезни. Как он хотел к ней вернуться! Но не мог! Мир, уже раз посещенный, навсегда закрыт для повторного визита.
Оставался последний мир — номер три.
— И тут ему вообще повезло! — в тон Хоссе стала продолжать рассказ Мария. — Обладая знаниями о характере, привычках, склонностях и всех самых сокровенных желаниях и мыслях своей избранницы, пресловутому Знайке удалось уболтать доверчивую и глупую Марию-Изабель номер три за неимоверно короткий срок: всего за четыре дня! И они жили долго и счастливо!
Хоссе посмотрел в глаза Марии с таким укором и нежностью одновременно, что та почувствовала себя виноватой.
— Извини, что я тебя перебила, но это самый логичный конец твоей истории. И, признаться честно, больше всего меня устраивающий.
— Меня тоже! — сразу согласился Хоссе. — Но я не рассказал тебе еще самого главного…
— Дорогой! — она решительно прикрыла ему рот ладошкой. — Даже в сказке должны быть реальные вещи. А раз они есть, давай от них отталкиваться. Допустим, ты, — она великодушно улыбнулась, — тот самый Знайка. Тогда у тебя есть еще целых три года до момента твоего «изъятия». И у тебя есть еще уйма времени для рассказов о «главном» и даже второстепенном. А если ты просто — Хоссе, то тем более я постараюсь выделить достаточно времени для твоего творчества. Но вы оба и в любом случае не должны забывать, что ваша любимая Мария-Иза-бель отличается завидным аппетитом и ее надо иногда хотя бы подкармливать, а то она не доживет до свадьбы. — Хоссе удивленно уставился на маленькое окошко на крыше сарая:
— Уже утро!
— Уже скоро обед! — поправила она. — Или ты намерен меня кормить только любовью?
— Дорогая! Я тебя так люблю, что никогда бы тебе не позволил умереть в моих объятьях от голода! Поэтому один поцелуй, и вперед на поиски корма!
— Ну ладно, один можно! — согласилась Мария. — Но только один! Не увлекайся!
Они увлеклись… И вышли в обнимку из сарая лишь через два часа, голодные и шатающиеся от усталости, но довольные и счастливые.
Через несколько месяцев, уже после свадьбы, Хоссе опять вернулся к своей фантастической сказке.
Они сидели в салоне новой шикарной квартиры, купленной на собственные средства накануне бракосочетания. Мария листала журналы последних мод и профессионально делала небольшие зарисовки на огромном листе ватмана, лежавшего тут же, на столе. Хоссе сидел через стол и на таком же листе уверенными штрихами рисовал портрет Марии, изредка вскидывая на нее свой взгляд.
Мария отбросила последний журнал и устало потянулась, откинувшись на спинку стула. Потом вытянула шею, пытаясь разглядеть рисунок на расположенном к ней ребром ватмане. Поинтересовалась:
— Что рисуешь? — Хоссе с готовностью тут же повернул портрет к ней лицом. — Опять я?
— Ты себе не представляешь, как это прекрасно: уметь рисовать! — с воодушевлением начал Хоссе.
— Но нельзя же рисовать одно и то же! — возразила она.
— А ты никогда не бываешь одна и та же, ты всегда разная! Это просто фантастически интересно!
Мария, довольно заулыбавшись, встала и пересела к мужу на колени, обняла за шею:
— С тех пор, как мы познакомились, ты рисуешь только меня или, в крайнем случае, какой-нибудь вид, на переднем плане которого — все та же я! А ведь ты можешь загубить свой талант. У тебя раньше получались чудеснейшие картины, и будет жаль, если ты перестанешь творить подобное.
— Ну, может, я и вернусь еще к подобным картинам, но сейчас для меня мой талант еще нов, и я просто балдею, когда у меня под рукой появляется твое изображение.
— Ага, твой талант тебе нов? — она спрашивала с явной издевкой.
— Ты ведь не забыла, что раньше я не был художником, а был просто Знайкой?
— Да, да, да, да! Как же это я забыла? — решила подыграть Мария. — Значит, я сейчас сижу на коленях у аморфного бестелесного Духа?
— В некотором смысле… Да! — согласился он.
— И это он меня сейчас гладит по попке и засовывает руку под трусики?
— А как же! Конечно, конечно! — Хоссе сказал это, сильнее прижимая к себе жену, а потом начал целовать ее в раскрытый вырез блузочки, постепенно опускаясь губами все ниже и ниже. Мария истомно вздохнула и согласилась:
— Как хочешь, так и буду тебя называть!
Он с явным трудом оторвался от ее прелестей и попросил:
— Мне очень надо дорассказать тебе все детали, и больше к этой сказке я постараюсь не возвращаться. Хорошо?
— Дорогой! Ты ведь прекрасно знаешь, какая я реалистка? Но в то же время я готова слушать тебя днем и ночью с большим удовольствием. И это ты тоже знаешь?
— Знаю, родная. Но то, что я хочу тебе рассказать, не совсем уж веселое и радостное. Но ты должна это знать и помнить.
— Да что угодно! — заверила его Мария. — Только скажи, от чьего имени ты будешь говорить: Знайки или Хоссе?
— А давай от имени Знайки? — он оживился. — Так даже будет проще и понятнее.
— Давай! — согласилась она, ероша его волосы. — Уж кто-кто, но ты меня всегда уговоришь на что угодно!
— Значит, так! — он прикрыл на короткое время глаза, как бы вспоминая что-то. — Изъяли меня, как ты помнишь, из мира номер два, но я тут же бросился к миру номер три, единственному, где мог бы встретиться со своей возлюбленной Марией-Изабель. Но уже не спешил, делал все обдуманно и взвешенно.
Прежде всего, мне надо было опробовать одну гениальную идею, возникшую у меня в момент, когда меня «изымали» из мира номер два. Оказывается, в ту секунду, когда теряешь контакт с окружающим миром, но еще не вынырнул в межмирское пространство, есть возможность резко метнуться в сторону и фактически исчезнуть бесследно для вездесущих Знаек. При этом мой разум, совершенно автоматически, подыскивает любую близлежащую оболочку, лишь бы сошлись параметры, и интродуцируется в мозг будущего «носителя». И тогда меня уже невозможно выследить — нет входной инверсии из межмирского пространства.
— Насколько я помню, — вставила Мария, — при подобном интродуцировании можно попасть под влияние более сильного разума?
— Можно! — весело согласился Хоссе. — У тебя прекрасная память, дорогая! Но подобные попадания настолько редки, что не стоит принимать их во внимание.
— Хорошо, не будем! Но я все никак не пойму, что ты мне пытаешься рассказать и что я должна запомнить?
— Вот тут-то я и хочу сказать о самом главном и важном. Уходя из межмирского пространства, я оповестил всех, что отправляюсь исследовать совершенно иной мир, в одну из его параллелей. То есть меня здесь искать вроде бы не должны. Но, увы! Если мне не повезет, меня могут найти случайно. И тогда станут «изымать». И вот тут-то я уйду в другое тело. От тебя только требуется одно — не расстраиваться, если вдруг с этим телом что-нибудь случится… — он постучал себя по груди. Мария при этом вся почему-то похолодела, хотя внешне продолжала улыбаться. — …И ни о чем не переживать. Я постараюсь тут же к тебе вернуться. Все расскажу, о чем говорю сейчас, и ты меня узнаешь. И тогда мы будем жить до конца дней наших счастливо и без забот.
Мария вскочила с его колен и встала по другую сторону стола:
— Если для вас, Знаек, — она произнесла последнее слово с особенным сарказмом, — и все равно, в каком теле вы находитесь, то для меня это первостепенно!
В ответ Хоссе весело рассмеялся:
— И ты это говоришь? Любимая моя! Ты ведь имеешь самые реалистичные взгляды на все и вся из всех, кого я знаю лично или о ком наслышан. Не ты ли всегда твердишь, что внутренний мир любого человека намного важней, чем прикрывающая его телесная оболочка? Которая, в свою очередь, покрыта бессмысленной, ничего не значащей, одеждой. Если я не ошибаюсь, то цитирую дословно твои же изречения! А теперь ты хочешь сказать, что моя сущность совершенно тебе безразлична? И что первостепенную роль для тебя имеет мое тело?
Мария, виновато опустив глаза, подошла к Хоссе и обняла его за голову:
— Извини, я что-то не так сказала. Просто ты сам говоришь, что я реалистка. Так как же я могу поверить во все то, что ты мне пытаешься навязать?
— А ты и не верь, дорогая! — он смотрел снизу ей прямо в глаза, в которых были непонимание и растерянность. — Может так случиться, что я на старости лет еще и пожалею о рассказанном. Но самое главное, чтобы ты это знала и помнила: я никогда тебя не покину и всегда к тебе вернусь. И ты должна будешь это вспомнить все только в единственном случае — когда со мной что-то случится.
— А если… — в глазах у нее стояли слезы. — …С тобой «что-то случится»? Сколько мне ждать твоего возвращения?
— День, два, три! Ну, максимум неделю! — уверенно выпалил Хоссе. — Конечно, могут возникнуть некоторые лишние вопросы со стороны знакомых и родственников в первую очередь. Но мы всегда можем уехать куда угодно, лишь бы быть вдвоем.
— А если тебя пленит более сильный разум?
— Все равно я заставлю его прийти, приползти к тебе, чего бы мне это ни стоило. Я ведь все-таки имею некоторый опыт в подобных мероприятиях.
— Но ведь вторично попав в плен, Знайка умирает?
— Но ведь перед этим я проживу длинную и счастливую жизнь рядом с тобой! — Мария постояла минуту, потом резко встряхнула волосами:
— Хорошо! Теперь, я надеюсь, знаю все, что необходимо? — и снова уселась к мужу на колени.
— Думаю, да!
— Тогда давай договоримся не обсуждать больше эту тему. Мне твоя сказка перестала нравиться.
— Давай! Мне она тоже не доставляет радости, — он нежно укусил Марию за мочку уха. — М-м! Как вкусно! И кстати, не лучше ли нам… — Хоссе хитро прищурился: — Поехать на водохранилище и арендовать большую лодку на всю ночь?
— Как здорово! — восхитилась Мария. — Ты же знал, что мне захочется! Почему же раньше не предлагал?
— Солнышко! — Хоссе вскочил, держа жену на руках, и закружил ее по всему салону. — Нам еще сто лет жить вместе — надо же как-то растянуть удовольствие. А то если все сразу, то потом ты меня бросишь.
— Какой хитрый! — пропела Мария, закрывая глаза от головокружения.
Вода в водохранилище была прозрачная и чистая и моментально смыла неприятный осадок от последнего разговора из мятущихся мыслей Марии. И она больше не вспоминала о нем. Потому что жизнь была прекрасна!
Прекрасна и очаровательна. Интересна и неповторима в каждые дни, недели, месяцы и годы.
Долгие, долгие годы. Но как неожиданно коротки они оказались потом! Всего шесть коротких, молниеносно пролетевших лет!
И настал страшный день. Самый жуткий и кошмарный в жизни Марии.
Как часто бывает в подобные моменты, с утра ничего не предвещало о том, что должно было случиться.
Прощаясь перед выходом на работу, Мария упросила Хоссе заняться немного домашними делами.
— Холодильник совершенно пустой, и в него даже неинтересно заглядывать. Будь добр, вспомни о своих обязанностях и заполни его чем-нибудь вкусненьким.
— Мои обязанности?! — запричитал Хоссе — Мало того что я готовлю, кормлю тебя и мою посуду, так теперь ты меня еще и загружаешь походами в магазины! Не ты ли говорила, что меня нельзя посылать за продуктами? Что то, что я покупаю, можно купить в два раза дешевле, если походить по другим магазинам?
— Сладкий мой! Я ведь не прошу, чтобы ты искал подешевле. Что купишь, то и купишь. Сегодня я бы не успела сделать закупы — буду занята до самой ночи. А завтра у нас гости. Ты, надеюсь, не забыл? Ведь это ты меня приучил, что гостей лучше принимать дома, а не таскать по ресторанам.
— Да, конечно! Но… — он делано захныкал. — Я еще хотел часик подремать…
— О-о-о! — скептически протянула Мария, пряча улыбку. — Да ты у меня уже старенький становишься — совсем обессилел.
Хоссе, в деланом ужасе, скатился с кровати на пол, сделал несколько отжиманий, бодро вскочил и пару раз присел, а потом, высоко поднимая колени, под смех своей жены побежал на месте.
— И что, ты хочешь променять меня на двадцатилетнего? — он спросил это, раздувая грудь и высоко задрав подбородок.
— Если холодильник останется пустой, будет рассмотрен и этот вариант! — это она сказала, уже находясь в дверях спальни.
— Это несправедливо! — Хоссе картинно стал махать указательным пальцем в сторону Марии. — Я буду жаловаться! В муниципалитет! В кабинет министров! Самому королю! Куда угодно! В ООН наконец…
С самого начала его напускной тирады Мария повернулась и крадущимися шагами пантеры стала к нему приближаться, выставив вперед свои пальчики с наманикюренными ноготками. Чем ближе она подходила, тем тише становился голос Хоссе. Он стал даже затравленно озираться якобы в поисках убежища, а потом, сложив руки, как футболист, стоящий в стенке при штрафном ударе, смиренно промямлил:
— Извините, погорячился!
— Ну, нет! За это ты сейчас будешь наказан! — и Мария прыгнула на Хоссе, обхватила его руками и ногами и, повалив на кровать, стала целовать куда попало.
— Нет, нет! Только не это! — взмолился он. — Ты ведь сейчас убежишь на работу, а я останусь здесь в мученьях и одиночестве!
— Так тебе и надо! — нравоучительно сказала Мария, соскакивая на пол и подходя к зеркалу поправить одежду и прическу. — Будешь знать, как возражать своей законной супруге! Да, кстати! Во сколько ты привезешь обещанную картину для моего кабинета?
— А какое время соизволит мне выделить Ваше Высочество для аудиенции?
— Буду ждать тебя в час дня, и, если успешно отчитаешься о выполненной работе, может быть, даже пообедаем вместе.
— О! Какое великодушие! Как это гуманно и человеколюбиво — позволить с вами трапезничать (если, конечно, удастся в полной мере выполнить только что поставленные передо мной непосильные задачи)!
— У тебя все получится, дорогой! — с уверенностью крикнула Мария уже из коридора. — Я тебя буду ждать!
И она ждала! Ровно в час выглянула в окно, надеясь увидеть автомобиль Хоссе. За все время их совместной жизни он ни разу не опаздывал, наоборот, всегда являлся намного раньше. И, желая лишний раз удивить своей пунктуальностью, поджидал где-то совсем рядом, чтобы ровно в назначенное время порадовать ее своим прибытием.
В час его не было! Мария еще минут пять по инерции занималась своими делами, а потом снова попыталась отыскать авто своего мужа на специальной стоянке, принадлежащей ее фирме. Бессмысленно глядя через стекло, она прождала еще минут пять, и только тогда внутри ее тела что-то начало неприятно зудеть, вызывая чувство обеспокоенности и дискомфорта.
Отругав себя за пассивное ожидание, Мария схватила телефон и набрала номер мобильника Хоссе. Гудков семь никто не отвечал, и она уже хотела набрать снова, как вдруг телефон ответил:
— Слушаю! — мужской голос был совершенно чужой и незнакомый.
— Алло! — растущая в душе тревога сделала голос Марии резким и громким. — Кто это? С кем я говорю?
— Видите ли, сеньора… — мужчина, говорящий по телефону Хоссе, пребывал в какой-то нерешительности. — С вами говорит Игнасио Сарейна, капрал дорожной полиции. Телефон остался на сиденье, а я жду автоплатформу…
— Что с моим мужем?! — Мария перешла на истерический тон, хватаясь одновременно за край стола.
— Я не знаю, сеньора! Автомобиль совершенно цел, стоит на ручном тормозе, то есть аварии не было. Единственное, что мне известно: водителя минут пятнадцать назад забрала «Скорая помощь» и повезла в госпиталь имени 12 октября. Ему вроде бы как стало плохо…
Еще последнее слово звучало в трубке, а Мария уже летела, как сумасшедшая, по ступенькам лестницы, чуть не ломая при этом ноги. Вероятно, ей повезло, что в фойе находился дядя Альфонсо, который, увидев Марию с побледневшим, без единой кровинки лицом, буквально схватил ее у самой входной двери:
— Что случилось?!
— Хоссе!! Он в госпитале 12 октября!!! — одними губами прошептала Мария, судорожно пытаясь при этом вырваться. — Я еду туда!
Дядя Альфонсо, не выпуская племянницу из своей хватки, бросился с ней на улицу, к машине:
— Не паникуй! Тебе нельзя за руль! Я сам поведу!
Силой усадив дрожащую племянницу на место пассажира, он на приличной скорости погнал машину. Мария сидела окаменевшая, судорожно схватившись за панель приборов и бессмысленным взглядом уставившись в никуда. В ее теле напрочно засел страх.
Страх, поглощающий все чувства, разум, мысли и ощущение самой себя. Если бы она могла, то, вероятно, выла всю дорогу, но ей и так не хватало воздуха для дыхания.
А когда они вскочили в приемное отделение, Мария вообще лишилась дара речи и даже прикрыла рот ладонью, пытаясь унять непомерное дрожание своих губ. Все сведения и информацию узнавал дядя Альфонсо.
Им сообщили, что недавно поступивший находится в палате интенсивной терапии и врачи борются за его жизнь. Как только станет что-нибудь известно, один из врачей обязательно выйдет и даст полную информацию о состоянии больного. А сейчас к нему категорически нельзя никому, придется подождать в одной из комнат для свиданий.
Дядя Альфонсо, видя, что племянница передвигается, как сомнамбула, попросил дать ей что-нибудь успокаивающее, но после дурно пахнущей жидкости Марию вообще стошнило, и она стала терять сознание. Последнее ее воспоминание было о вошедших в комнату людях в белых халатах, спешащих к ней на помощь.
— Хоссе! Хоссе лучше помогите! — были последние слова, которые она попыталась произнести при памяти.
Возвращение из небытия было мучительным и кошмарным. Ей мерещилось что-то огромное и клубящееся, из которого она немеющими руками пыталась кого-то вытянуть, крича во все горло: «Отдайте, отдайте!!!»
Привела в чувство прохладная ладонь, опустившаяся ей на лоб. Открыв глаза, Мария встретилась с заботливым и встревоженным взглядом дяди Альфонсо. Уже почему-то не питая ни малейшей надежды, спросила:
— Что с Хоссе?
Вместо ответа дядя опустил скорбно голову, а из глаз его полились несдерживаемые слезы. Весь его вид выражал такую степень отчаяния и такую боль утраты, что Марии и без слов все стало ясно.
— Умер?.. — она сказала это тихо, не то спрашивая, не то констатируя случившееся.
— Да… Его больше нет с нами… — голос сильного, прошедшего многое в своей жизни человека срывался и был еле слышен. Он тоже любил Хоссе, любил, как родного сына, и его мучительные переживания заставили Марию на миг позабыть, что это только ее горе. Неожиданно она сказала:
— Он вернется! Обязательно вернется! — и залилась огромными горькими слезами, прячась за ними от такого огромного и такого безрадостного мира.
Время лечит все. Так говорят, но… Раньше и мнение Марии-Изабель было примерно таким же. Но ее жизнь не становилась со временем лучше или безболезненнее. Поначалу вообще она ни о чем другом не могла думать, буквально все ей напоминало об утрате, и она даже целую неделю не появлялась на работе. За эту неделю она довела себя до такого состояния, в котором человек фактически становится невменяем. Она перестала есть, выходить на улицу, отвечать на телефонные звонки, то есть стала совершенно безразлична к окружающему миру, да и к себе самой. Мысль о собственной смерти стала приходить к ней в голову все чаще и чаще и уже не казалась такой кощунственной и абсурдной. Где-то в глубине души прекрасно осознавая, что разум оставляет ее, Мария почти все время проводила у окна, бездумно пялясь на каждого прохожего, вероятно, подспудно продолжая ждать своего любимого и любящего Хоссе.
Вывел ее из этого шокового и траурного состояния Даниэль, брат ее умершего мужа. Когда после длинного звонка в дверь Мария, подойдя, спросила: «Кто?», а он ответил: «Я», она так вся и задрожала. Ей послышался голос Хоссе, и она так резко и сильно распахнула дверь, что Даниэль даже отшатнулся от неожиданности. Еще мгновение Мария хотела броситься к нему в объятия, но, узнав, сразу поникла, съежилась и прошептав: «А, это ты…», стала закрывать дверь.
Но Даниэль не отличался особой деликатностью, по праву к тому же считая, что подобное отношение к нему неприемлемо, невежливо отстранил ее, чмокнув в пытавшуюся отпрянуть щечку, и нагло вломился в квартиру.
— Ты куда? — с негодованием спросила Мария, но дверь все-таки закрыла и, постояв с минуту в оцепенении, пошла за ним в гостиную.
А он уже расположился в кресле, закурил и шарил глазами по сторонам в поисках пепельницы. Мария ужаснулась: курить у них в доме категорически возбранялось, а если кто из гостей и хотел этого, то выходил на большой балкон с удобными стульями, столом и стоящей на нем пепельницей.
— Ты чего здесь куришь?! — возмущению ее не было предела. — Здесь нельзя!
— У меня такое настроение, что мне как-то все равно!
— Ты хоть соображаешь, что говоришь? — ее глаза стали загораться недобрым блеском.
— Да что там соображать?! Мне хочется курить, и не вижу в этом ничего предосудительного! — не найдя пепельницу, он, не задумываясь, сбил пепел с сигареты в один из горшков с цветами, стоящих на подоконнике.
— Ты что вытворяешь?! — от ярости у нее даже стали дрожать губы. Он с удивлением проследил за взглядом Марии, направленным на то место, куда упал пепел.
— А что? Эти цветы и так надо уже выкинуть, они совершенно завяли. Видно, никто не поливает.
— Как выкинуть?! — она выставила вперед руки с таким видом, как будто собирается кого-то душить, и с трагизмом выкрикнула: — Эти цветы мне подарил Хоссе!!! Не смей к ним прикасаться!!!
— Ты посмотри на нее, как расшумелась! — его голос был полон сарказма и пренебрежения. Но видя, что Мария стала к нему приближаться, не спеша, как бы между прочим, встал с кресла: — Мне как-то наплевать на эти зачахшие растения и на твои запреты курения!
И тут Мария прямо-таки впала в истерику:
— Как ты смеешь?! Каждый человек обязан уважать права другого и всегда выполнять свои обязанности перед обществом! И ты мерзкий тип, если поступаешь подобным образом!
— Дура!!! Да ты на себя посмотри!!! — воскликнул Даниэль.
— Я дура?!?! — она в ярости затопала ногами и потом бросилась на него, пытаясь не то задушить, не то выцарапать глаза. Но Даниэль словно ждал подобного и был к этому готов. Левой рукой он отвел руки Марии в сторону, а правой наотмашь, с порядочной силой нанес звонкую пощечину. Взвизгнув, она попыталась снова броситься на него с растопыренными пальчиками, но тут же получила еще более сильный удар с другой стороны.
Со страхом отпрянув от Даниэля, она почувствовала соленый привкус крови во рту. Она была в ужасе. Ее, ни разу в жизни не битую, ИЗБИЛИ!!!
— А-а-а-а-а! — с бешеной злостью завыла она, вытирая тыльной частью ладони кровь, сочащуюся из разбитой губы. — Все! Тебе это так не сойдет! Ты не имел права поднимать на меня руку! Все! Я иду в полицию, я иду снимать побои, я тебя по судам затаскаю!..
— Ты!? — он закричал на нее с издевкой. — Да кто тебя слушать станет? Я уж не говорю, что тебе кто-то поверит!
— Ах, так?! — Мария схватила со столика свою сумочку. — Не надейся, полиция с тобой разберется!!! — и бросилась к двери, а потом по лестнице вниз.
— Давай, давай! Жалуйся, кому угодно! — кричал Даниэль ей вслед из двери. — И заодно расскажи всем, как ты выполняешь свои обязанности перед обществом: позабыв о сотне людей, которые на тебя работают, многочисленных родных и знакомых, которые тебя не могут даже увидеть, и о дорогих для тебя цветочках, которые ты даже не поливаешь!
Потом, прислушавшись к удаляющемуся стуку каблучков, аккуратно захлопнул входную дверь. С верхнего этажа, по лестнице, тихонько спустилась его жена.
— Господи! Я слышала, как вы орали друг на друга!
— Да уж! — Даниэль тяжело вздохнул и посмотрел на свои руки. — Мне пришлось ее даже побить.
— Бедненький! — хрупкая фигурка жены прижалась к нему с жалостью. — Не расстраивайся так, может, ей это поможет.
— Надеюсь… Но я еще ни разу в жизни не ударил женщину!
— Ну что ж сделаешь, — философски заметила она, увлекая своего мужа за локоть по ступенькам. — Иногда это даже полезно.
— Вот уж не знал! — удивился он с воодушевлением. — Спасибо за просвещение!
— Но всегда помни о последствиях! — нравоучительно заметила она. — Они могут оказаться для тебя очень печальными!
— Да! — согласился Даниэль. — Уже имею проблемы с полицией!
— Полиция — это цветочки! — его жена почти повисла у него на руке. — Моя месть была бы куда страшнее! — и она выразительно и звонко щелкнула белыми зубками. Даниэль в ужасе попытался вырваться, свободной рукой прикрывая оголенную шею.
А Мария мчалась по улице, не осознавая, куда и в какую сторону. В ее голове звенели последние слова Даниэля: «Не поливаешь!» «Какое его дело?! Они мои, что хочу, то и делаю!», а потом: «А почему действительно не полила? Неужели все это время они стоят без воды?! Или, может, все-таки?.. Да нет, не поливала. Ну как же я так, ведь так нельзя! Они-то ведь хотят жить! И зависят только от меня. Тут он прав! Но при чем здесь знакомые и родственники? У меня горе, мне не до них! Хотя… У них ведь тоже! Хоссе ведь родной брат Даниэля, ему ведь тоже тяжело! А мать, а отец?!»
Мария даже остановилась на мгновение, осознав, что виделась с ними только на похоронах. «Ведь для них он вообще самый родной и близкий! Как же я о них забыла? Кажется, они хотели со мной увидеться? Как глупо и нехорошо! Надо к ним поехать! Сегодня же! А куда это я несусь? Ах да, в полицию!» Она остановилась и с удивлением заметила, что находится возле своей фирмы, почти возле самых парадных дверей. Через огромные стекла был виден охранник, который уже стоял у дверей, готовый их открыть, как только она подойдет поближе. Он деликатно посматривал в ее сторону, явно не решаясь выйти на улицу к ней навстречу. «Сотня людей! — вспомнила Мария. — Ну не сотня, а всего девяносто шесть человек! Но… Все-таки… Они ведь действительно зависят от меня, а я о них забыла!» Она вспомнила, сколько лет было потрачено на создание фирмы, как долго она подбирала и складывала коллектив, какие у всех прекрасные отношения не только на работе, но и после. «Ведь они мне тоже как семья! Большая дружная семья!» И она быстрым шагом вошла в моментально распахнутые перед ней двери.
Через пару часов она позвонила на мобильник Даниэля.
— Привет! Ты еще в городе?
— Да! Я тут с женой, надо было кое-что купить, — последовал настороженный ответ.
— Вы бы не могли меня захватить с собой, — попросила Мария. — Хочу увидеться с мамой и отцом.
— Даже не знаю… — в задумчивости ответил Даниэль.
— Что такое, почему? — она даже заволновалась.
— Да вот, ушел в подполье, — стал объяснять он. — Приходится скрываться от полиции.
— Да брось ты! — все поняла она. — Как-нибудь разберемся между собой, — и миротворчески добавила: — По-семейному.
— Хорошо! Мы будем у тебя через час! — потом не сдержался и все-таки добавил: — Если это, конечно, не ловушка!
Так Мария-Изабель вернулась к жизни. Но печаль всегда неизгладимо присутствовала рядом с ней. Она забыла, что такое смех, а если и улыбалась, то только по случаю, из обязанности, да и то крайне редко. Она совершенно перестала совершать любые поездки для отдыха и не выделяла себе времени для праздных прогулок. Все, даже малейшее свое свободное время она посвящала какому-нибудь занятию, чаще всего связанному с ее работой. Она старалась как можно больше себя выматывать, чтобы, придя домой, без сил свалиться на кровать и сразу уснуть. А с утра, лишь открыв глаза, моментально находила с десяток причин для того, чтобы вскочить, даже в выходные, и загрузить себя работой.
Потому что она боялась оставаться наедине со своими мыслями. Она, так реально смотрящая на все в своей жизни, соизмеряя все только с действительностью, с растерянностью и даже с ужасом стала замечать за собой, что начинает жить в каком-то вымышленном и несуществующем мире. Особенно по ночам, когда ее вдруг одолевала бессонница.
Виной тому была сказка-фантазия, рассказанная ей Хоссе в самом начале их совместной жизни.
«Какой смысл был ему заставлять меня о ней вспомнить именно после того, как с ним что-нибудь случится? Или, если вернее, после того, как он умрет? Он ведь был очень добрый и страстно меня любил. Он бы не захотел моих лишних терзаний и мучений, которые я бы получила, после того, как его не станет. Значит, все-таки была у него какая-то уверенность в том, что он мне рассказывал, ну хотя бы мизерная, хотя бы мало-мальски осуществимая и возможная!
Но как поверить в то, что я помню? Это же не нереально! Такого не бывает! Но все-таки допустим… Но это же мне претит! Я не могу допускать невозможного! А если все-таки попробовать и подойти ко всему этому с самой реальной точки зрения? Если, конечно, забыть, что все это сказка, бред… Ладно, забудем! Что я имею? Даже если поверить в то, что он говорил, то первое: он обещал вернуться очень скоро — день, два, ну пускай через неделю. Но ведь никто ко мне не подходил! Никто, никто! А уж тем более с обещанными объяснениями. А если бы подошел? Готова ли я узнать в совершенно чужом и незнакомом мне человеке моего… любимого? Неужели мне бы удалось догадаться и почувствовать — это он?! Скорей всего, да! Я бы, наверное, поверила ему с первых же фраз. Если бы это был он, то он знал, что и как мне рассказать. А удалось ли бы мне забыть о чужих руках, глазах да и всем теле того человека, в разум которого он бы вселился? Опять-таки — скорей всего, да! Наверное, это было бы очень трудно, но Хос…..мой любимый смог бы это сделать без особого труда.
Тогда возникает вопрос: где же он? Почему не идет ко мне, зная, в каких я горе, печали и тоске?
На этот вопрос есть только два ответа! Первый: он попал под влияние более сильного, гитодуального разума и не может им управлять вообще или так быстро и действенно, как ему хочется. И второй ответ: все это нереальная сказка, выдумка и безрассудная фантазия, непонятно для чего рассказанная мне покойным Хоссе.
Исходя из этого, можно сделать лишь два вывода. Если верен первый ответ, то надо набраться терпения и ждать. Ждать, надеясь на чудо, никому и никогда о нем не рассказывая и загнав это ожидание в самые дальние и потайные уголки своего сознания.
Если же верен второй ответ, то надо смириться и нести свой крест по жизни мужественно и стойко, не забывая обо всех тех, кто меня продолжает любить, и обо всех тех обязанностях перед обществом, о которых я всегда любила высокопарно выражаться!»
И Мария-Изабель, набравшись терпения, смирилась. Смирилась со своей тяжелейшей утратой. Но где-то в самой глубине души сохранила тончайшую нить надежды на какое-то чудо или нечто подобное.
Но время шло. Недели, месяцы и даже годы. И от тончайшей нити надежды не осталось ничего, ну почти ничего, а вернее, только призрачная память.
Уже прошло три с половиной года с тех пор, как Мария стала жить одна. Ее жизнь, если можно так выразиться, нормализовалась, то есть обрела некую стабильную однообразность. Работа, занимающая все ее мысли и время, шла очень успешно, и это было единственное, что доставляло Марии радость и удовлетворение. Ну, еще, пожалуй, нечастые визиты ее друзей и близких родственников. Были, правда, и шумные, веселые презентации или показы мод, в которых она участвовала со своими моделями одежды, но на них она чувствовала себя не в своей тарелке и смотрела на них с чисто практической точки зрения. Они были необходимостью, и не больше.
Очень часто на подобных мероприятиях представители сильного пола пытались за ней поухаживать, вполне резонно считая, что не обратить внимания на такую шикарную, утонченную и привлекательную женщину было невозможно. К великому сожалению всех воздыхателей, их попытки всегда встречались холодно и однозначно: никаких сближений и уж тем более интимных отношений. Даже очень настойчивые мужчины, умеющие вскружить голову любой женщине, за короткое время понимали: она не для них, с ней невозможно даже разговаривать о чем-либо, кроме работы. Ее глаза обжигали таким холодом, что пропадала всякая охота флиртовать с этой прекрасной, но такой недоступной женщиной.
Наступили первые сентябрьские дни. Но жара стояла неимоверная. Синоптики щебетали что-то по поводу якобы намечающихся дождей — их слушали внимательно, но не верили совершенно. И ругали жару. В разговорах все жаловались на то, что отпуска слишком быстро пролетели, что вместо осенней свежести продолжается удушливое лето, что цены на продукты, подскочившие, как уверяли толстенькие экономисты, временно, и не собираются падать, что работы стало больше, а денег меньше. Короче — наступила осень.
На своей фирме Мария затеяла реорганизацию одного из цехов и так замоталась, что только поздно вечером, выходя с работы, с содроганием вспомнила: «Завтра же суббота! И у меня на обед приглашены гости! Успею ли я с утра все приготовить? И главное — что и из чего?» Взглянув на часики, решила ехать в супермаркет, еще было время до его закрытия.
Старалась покупать лишь самое необходимое, но все равно получилась почти полная тележка. В машину-то она загрузила все без проблем, а вот возле дома! Последние несколько дней на ее месте в подземном гараже стоял автомобиль Даниэля, который отправился самолетом из Барахаса на неделю куда-то по своим делам. Мария сама, перед тем как отвезти его в аэропорт, предложила подобное — уж очень роскошный был автомобиль, чтобы оставлять его на улице. А свое скромное авто она ставила где-то рядом с домом, нисколько о нем не переживая.
Но сегодня! Мария сделала целых восемь(!) кругов по своему кварталу, пока нашла место для парковки! И как далеко от дома! Но вначале не обратила на это внимания. Зато когда все кульки с продуктами с огромным трудом разместились у нее в руках и она отошла от машины на десяток метров, организм взбунтовался от непосильной тяжести и неудобства, а раздосадованная Мария стала ругать себя на все лады.
«Чего же я прусь, как верблюд?! Из-за дурной головы всегда ноги страдают! Ой-ой… и руки тоже! М-м-м… И спина! Надо было выгрузить все в портал, а уже потом ехать парковаться!» При этой мысли Мария даже остановилась, раздумывая, не вернуться ли к машине. Но в этот момент мимо прошла парочка молодых ребят лет по восемнадцать. Видя женщину, согнувшуюся под тяжестью сумок, один, широко ухмыльнувшись, что-то сказал другому, и они заржали на всю улицу. Как разозлилась Мария! Гордо вскинув голову и выпрямив спину, она бодрым шагом продолжила свое движение, изо всех сил пытаясь скрыть, что ей тяжело. «Какое хамье! — бешено метались мысли в ее голове. — Никакой минимальной культуры, никакого уважения! Я уже не говорю о предложении помочь! И они еще наверняка считают себя мужчинами! Как все-таки падают нравы!»
Она завернула за угол, и вдалеке уже был виден проем ее парадного. На улице не было ни души, только на лавочке сидел какой-то мужчина и перелистывал небольшую книжицу. Мария продолжала мысленно ругать всех и вся на свете, так что и ему досталось: «О! Еще один расселся! А личико: только в фильме про уголовников сниматься! Стрижка короткая — чтоб не расчесываться и реже мыть голову! Зачитался! Делает вид, что грамотный, а на самом деле только картинки рассматривает!» Она уже почти поравнялась с ним, как вдруг мужчина поднял голову, и они встретились взглядами. Сообразив, что на него смотрят чуть ли не с ненавистью, он непонимающе улыбнулся и, опустив глаза, заметил руки Марии, вытянутые под тяжестью сумок. Его лицо озарилось догадкой, и, моментально сунув книгу под мышку, он вскочил и бросился к ней со словами:
— Давайте помогу!
Мария к тому моменту уже все поняла, и категорический отказ уже слетал с ее языка, как вдруг мужчина в спешке зацепился за край решетки, защищающей корни молодого деревца, и нелепо грохнулся на тротуар, растянувшись у самых ее ног. Настроение Марии изменилось кардинально, и она даже прикусила губу, чтобы не рассмеяться. «Какой же он неуклюжий!» А вслух сказала:
— Да вас самого надо за ручку водить, а вы еще кому-то помогать собираетесь!
— Тысяча извинений! — бормотал мужчина, поднимаясь на ноги и смущенно отряхивая брюки, запачкавшиеся на коленках. — Я и сам не знаю, как это со мной случилось!
Только сейчас Мария заметила, что он говорит с сильным акцентом. «Да он иностранец! — ахнула она мысленно. — Ну и помощничек!» А тот тем временем продолжал отряхивать брюки, и на них вдобавок появилось какое-то темное пятно. Недоуменно взглянув на руки, мужчина увидел неглубокий порез на ладони, вероятно, нанесенный острым краем тротуарной плитки. Из него не сильно, но все-таки сочилась кровь. Небрежно спрятав правую руку за спину, он протянул левую к Марии:
— Давайте все-таки я вам помогу!
— Не стоит себя утруждать, мне уже рядом, — как можно более вежливо ответила Мария. — Вы бы лучше показали, что у вас с рукой!
— Пока мы будем так спорить, ваши руки точно оторвутся! — сказал он и как-то ловко, одним движением захватил все кульки с ее правой руки. Потом, не обращая внимания на ее слабые протесты, забрал и остальные. У Марии словно с плеч гора свалилась. Ей даже показалось, что она растет. Но она, скорей всего, из гордости, продолжала возражать:
— Отдайте мне сумки! Я вам не разрешала мне помогать!
— А что, для этого надо письменное разрешение? — удивился он. — Неужели вы думаете, что я даром падал?
— А вы что, специально для этого упали?
— Если вы согласитесь на мою помощь, то пусть будет, как вы хотите, хоть специально. Куда идти?
— В конец улицы, — она пошла вперед. — Я ведь вам говорила, что это рядом.
— Да, да! — поддакнул мужчина, улыбаясь. — Всего несколько шагов. Но… за это время вы хоть немножко отдохнете, а мне будет полезно поразмять мои мышцы. Надо больше двигаться — чуть засиделся, и уже ноги не держат, подкашиваются. Сколько живу, не помню за собой подобной неуклюжести.
Мария тоже улыбнулась, вспомнив о падении, но тут вспомнила и о другом:
— А рука не болит?
— Ничтожный пустяк! — авторитетно заявил он. — Уже завтра от этой царапины и следа не останется.
— Это вы зря! — возразила Мария. — Может попасть инфекция, и тогда…
— …И тогда, — весело перебил мужчина, — придется помогать только одной рукой! — и перевел разговор на другое: — Вы лучше скажите, зачем на ночь столько продуктов? Фигурка у вас замечательная, и, мне кажется, для вас неприемлемо трапезничать вместо сна.
Комплимент о ее стройности был сказан просто, без какого-либо умысла, и Мария не встретила его в штыки, как бывало обычно.
— Естественно! Просто у меня завтра гости к обеду, — призналась она. — А с утра тащиться в магазин не хватит времени. Надо ведь еще все приготовить.
— А почему же муж не помогает? — вопрос был задан скорей ради поддержания разговора, но так неожиданно, что Мария остановилась. Мужчина прошел пару шагов и тоже остановился в недоумении.
Они опять встретились взглядами. И впервые за последние три с половиной года Мария внутренне не закричала и не отгородилась от всего мира, сжавшись всем своим нутром в нервный комок. Она ответила очень грустно, но очень спокойно:
— Он умер. Несколько лет назад.
— Бога ради, извините! — весь его вид выражал сочувствие, сострадание и в то же время раскаяние о своем вопросе.
— Здесь нет никакой вашей вины, — успокоила его Мария и пошла дальше. Мужчина догнал ее и пошел рядом. Потом, как бы про себя, проговорил вслух:
— Все-таки, наверное, хорошо быть англичанином. Они никогда не попадают в неловкое положение с различными вопросами. Всегда говорят только о погоде и ни о чем другом.
— А вы сами-то из какой страны? — поинтересовалась Мария, чтобы поддержать разговор. Он назвал одну из стран Средней Европы. — Далековато! — она прикинула расстояние. — И давно здесь?
— Да уже два года.
— Изучали до этого наш язык у себя на родине?
— Нет. Только уже будучи здесь.
— Вы неплохо говорите.
— Стараюсь все время учить, — он показал взглядом на зажатую под мышкой книгу. — Не расстаюсь со словарем.
— А я подумала, что эта книга с картинками! — улыбнулась Мария. — Ну вот, мы и пришли. Я отдохнула, вы потренировались, огромное спасибо! — и сделала попытку забрать кульки с продуктами.
— Вы знаете, — отступил мужчина на шаг назад. — Для меня это совершенно не тяжесть, но я себе представляю, как было больно вашим пальчикам. Поэтому давайте уже я вам донесу до самой двери, — заметив, что Мария пытается возразить и чуть ли не с испугом оглядывается по сторонам, успокаивающим голосом продолжил: — Если вы так уж боитесь ночных проходимцев, не беспокойтесь — я оставлю сумки возле дверей и уйду, а вы только тогда занесете их в квартиру.
— У нас лифт есть! — невпопад ответила она.
— Тем лучше! — он обрадовался. — Пока я поеду вниз, вы быстренько забежите в квартиру и закроетесь…
— А я вас и не боюсь! — вставила Мария.
— …На все замки. Зато я смогу потом спать с чувством выполненного долга. Помогать так помогать! — и напомнил: — А то зачем мне стоило падать?
Она на мгновение задумалась, пытаясь найти более веские причины для отказа. Но ей ничего не приходило в голову. Даже, наоборот, мелькнула мысль: «Да пусть тащит, они ведь действительно жутко тяжелые! Хотя, может, неудобно? Утруждать совсем незнакомого, да еще иностранца? А почему собственно неудобно? Я ведь его не заставляла, сам напросился! Да и для него это сущий пустяк! Вон, какие бицепсы! Запросто с кем угодно справится… если понадобится!» И разведя руками в знак согласия, достала ключи и открыла дверь парадного. Пропустив вперед, закрыла двери и, обогнав, вызвала лифт.
— Честно говоря, — заговорил мужчина, — я не думал, что в таком старом, хоть и шикарном доме есть лифт. Как правило, в таких древних строениях трудно установить даже пневматический подъемник.
— О, в этом доме лет десять назад сделали полнейшую реконструкцию, сохранив, пожалуй, только фасад, — она зашла первая в открывшиеся створки лифта и нажала кнопку пятого этажа. — Так что, если можно так выразиться: в старую одежку вселился новый житель. А вы что, связаны со строительством? — а про себя подумала: «Кто бы он ни был, но с такими добрыми глазами он не может быть проходимцем или негодяем. Вероятно, поэтому я его нисколечко и не опасаюсь!»
Прежде чем ответить на ее вопрос, он немного смущенно улыбнулся:
— Да! Самым непосредственным образом. Без такого человека, как я, невозможно сделать подобный капитальный ремонт.
— Тогда наверняка вы главный архитектор Мадрида! — констатировала в шутку Мария, выходя на лестничную площадку. — Вот, эта дверь моя! — глядя, как он стал аккуратно ставить кульки и сумки прямо на коврик, добавила: — Огромное спасибо вам за помощь, вы меня действительно очень выручили.
— Ну что вы, не стоит благодарностей. Каждый должен помогать в меру своих сил и возможностей и не ждать каких-либо за это вознаграждений. — Он неловко, боком стал пятиться к лифту, пряча правую руку за спину. Мария сразу же вспомнила о падении и метнула взгляд в сторону сумок. Ручки половины из них были запачканы чем-то красным.
— Да ведь это же кровь! — воскликнула она.
— Ну… кульки вы все равно выкинете. Я, право, не думал…
— Покажите руку, — требовательно перебила она.
— Нет, нет! — он затравленно посмотрел на лестницу, ведущую вниз, и попытался прошмыгнуть мимо стоящей на его пути Марии.
— Да что вы себя ведете, как ребенок! — возмутилась она, загораживая ему дорогу. — Идемте, я вам наложу повязку, и бегите на все четыре стороны. Никто вас не собирается ни наказывать, ни ставить в угол!
Если Мария что-то начинала делать, то делала это последовательно и безоговорочно. Поэтому, схватив одной рукой за его левый рукав рубашки, потащила вяло упирающегося мужчину к двери. Другой рукой вставила ключ и открыла квартиру.
— Идемте на кухню, там у меня аптечка! — она командовала, продолжая тянуть его за рукав.
— А сумки?! — он сделал последнюю попытку вырваться у нее из рук, он вроде даже как запаниковал.
— Никуда они не денутся! — категорически заявила Мария, перехватывая его уже за запястье.
— Вы знаете, я уже начинаю жалеть даже, — жалобно-притворно заворчал мужчина, — что бросился вам на помощь.
— Это почему же? Сильно болит, и вам себя жаль?
— Да мне нисколечко не больно! — возразил он. — Просто очень давно мною так безоговорочно не помыкали. Разве что еще в четырехлетнем возрасте, когда моя бабушка вылавливала меня ночью на улице, голодного, холодного, но еще страстно желающего погулять хоть одну лишнюю минуту.
— Садитесь сюда! — она выдвинула табурет из-под кухонного стола. Достала из шкафчика аптечку и положила на стол. — И с кем же вы гуляли в таком возрасте? Со своими друзьями?
— Какие друзья? — Искренне удивился он. — Мои ровесники в то время видели уже десятые сны. Я пристраивался к взрослым компаниям, в которых уже пили вино, курили и обнимали девочек. Они часто жгли костры, и я грелся, сидя где-то рядом. — Его глаза заволоклись пеленой воспоминаний, и Марии привиделся в чертах зрелого и опытного мужчины маленький белобрысый мальчонка, желающий побывать в обществе кого угодно, лишь бы не возвращаться домой, лишь бы не лишаться призрачности свободы. А он продолжал: — Но наступало время, что даже они не выдерживали, и спросив: «Малый! Это не твоя бабка, надрываясь, выкрикивает на весь квартал твое имя?» и, получив мой отрицательный ответ, добавляли: «Ну, все равно, вали-ка ты спать и не путайся тут под ногами!» И даже помню, как обидно мне становилось: все меня гонят, никому я не нужен, значит… пора домой. И я уходил. И вот на подходе-то к дому моя бабушка всегда меня и подхватывала и, держа точно так же за рукав, причитая, вела в малюсенькую квартирку, где меня ждал давно остывший и обед, и ужин, и заледенелая, несколько раз уже гретая вода для моего мытья. Бабушка меня раздевала, начинала мыть — а я уже спал. Спал так, что, по словам родненькой, и из пушки не разбудишь!
Мария тем временем промыла ему рану перекисью водорода и с внутренним содроганием плеснула на рану раствор йода. Мужчина даже глазом не моргнул, а продолжал рассказывать:
— Зато утром, лишь только первые лучики солнца пробивались сквозь оконце нашей полуподвальной квартиры, я начинал метаться, как тигр в клетке. Да, конечно! Завтракал я плотно. Бабушка во дворе держала с десяток курочек, и обязательно на завтрак был гоголь-моголь, ну и к тому же все, что было под рукой. После завтрака удержать меня становилось практически невозможно. И бабушка меня «выпускала». Как собаку, которая неделю просидела в подвале и уже ничего не соображает, лишь бы вырваться. Бабуля меня умоляла: «Внучек, приди хоть на обед, поешь, и я тебя снова отпущу!» Я утвердительно кивал головой, торжественно обещая: «Хорошо, бабушка!» и убегал. Убегал на целый, целый день. Родители моих друзей, зовя их поесть, угощали и меня. Тут я не боялся — уж там-то меня дома не закроют. А то, бывало, кто-нибудь выносил бутерброды и тоже всегда со мной делился. И так снова, до самой ночи, пока уже все меня гнать не начинали.
Мария, наложив легкую повязку, даже не заметила, как присела на другой табурет и стала слушать с увлечением. Она сама в детстве, живя в большом и шумном Мадриде, часто загуливалась допоздна и помнила эту страшную и тоскливую мысль: «Надо идти домой!» Ведь она была девочка, ей с детства вбили в голову, что гулять допоздна — нельзя. А как ей хотелось!
— Вам было хорошо! — неожиданно сорвалось у нее с языка. — Вы ведь мальчик!
— Да?! — он смотрел на нее с непониманием, как смотрел бы действительно четырехлетний малыш, видя перед собой тридцатипятилетнюю женщину. Он еще явно находился в своих воспоминаниях. Потом, осмотревшись, улыбнулся:
— Насколько я помню, действительно, ни одна моя подружка не гуляла так допоздна. Ну, разве что… в более старшем возрасте.
— Конечно! — подтвердила она. — Старшим было полегче. Но меня все равно наказывали, если я приходила позже десяти.
— Ха-ха! — засмеялся он. — Значит, я в четыре года приходил домой гораздо позже! Я вам не завидую!
— Ну, как рука, не болит? — она указала глазами на ладонь.
— Да я же вам говорил, сущие пустяки! — и он сделал движение, как будто собирался встать. Неожиданно для нее самой у Марии возникло безотчетное желание еще немного посидеть и поболтать о чем-то несущественном, но милом и приятном. И она предложила:
— А давайте я вас угощу кофе?
— Кофе? — он искренне удивился. — На ночь? Да я бы потом целую ночь не спал. Я даже если с утра выпью крепкий кофе, то потом имею проблемы со сном. А вот… — он осмотрел глазами кухонные полки и увидел за стеклом желтую пачку «Липтона», — …от чая бы не отказался!
— А мне тоже больше чай нравится! — обрадовалась Мария. — Просто кофе более привычен для испанского угощения. — Она встала и зажгла газ под небольшим чайничком. — Один момент, и попьем горяченького.
— Да! Хорошо бы! — сказал он голосом путешественника, преодолевшего пустыню и добравшегося наконец-то до оазиса.
— А кстати! — она поставила блюдца и на них две красивые фарфоровые чашки с галисийским стилем рисунка. — Вы ведь, как мы уже выяснили, не англичанин, поэтому, может, представитесь? Как вас зовут?
— Какой позор! — он вскочил, в отчаянии пытаясь поправить левой рукой свою короткую стрижку. — Разрешите представиться, Григорий. А как вас зовут? — спросил, чуть наклоняясь и протягивая забинтованную руку.
— Мария-Изабель, — и протянула свою ручку, думая, что для рукопожатия, но он неожиданно поднял ее руку повыше и поцеловал. Это было так старомодно, но так трогательно и приятно, что Мария даже смутилась. А он восхищенно продолжал:
— Мария-Изабель! Какое очаровательное имя! Если я все время и мечтал познакомиться с испанкой, то только именно с этим именем. Мне кажется, что ваше двойное имя — самое прекрасное и дивное, какие мне довелось слышать в своей жизни. В нем даже есть что-то таинственное и загадочное. И даже, если честно признаться, то у меня было много снов, в которых, только не смейтесь, — это я помню отчетливо, постоянно упоминалось: Мария-Изабель!
— Ну если вам это имя снится, так и быть, не буду смеяться. — Она сняла закипевший чайник и, положив в кружки пакетики с чаем, залила кипятком.
— Тем более что ваши сны оказались вещими: вам уже известна женщина с таким именем, — она открыла сахарницу. — Ах, какая досада! У меня ведь сахар закончился! И… Так ведь я же купила!
Они мгновение смотрели друг на друга, а потом одновременно вспомнили:
— Сумки! — и вместе бросились к входной двери. Там все было на месте. Помогая занести продукты в кухню, Григорий, посмеиваясь, рассказывал:
— Вот потому-то мне и нравится жить в Испании — люди здесь честные и добрые. В моей стране разное случается. Есть и такие, которые «помогли» бы занести сумки куда подальше, и, возможно, даже ближайшие соседи. А здесь будет стоять, пока не испортится.
Потом они пили чай, а Григорий перевел разговор на подводное плавание с аквалангом. Он рассказывал так увлеченно и интересно, ярко и красочно, что даже Мария представила себе дивный мир подводного царства во всем его великолепии и многообразии. Видя, как она удивляется новому, он спросил:
— Разве вам ни разу не доводилось плавать с аквалангом?
— Увы! На каких только зрелищах и развлечениях не побывала и не участвовала, но это…
— Как много вы потеряли! Если представится малейшая возможность — ни в коем случае не упускайте.
— Но я же не умею!
— Да что там уметь! — горячился Григорий. — Надел маску, закусил загубник и вперед! — потом в задумчивости почесал себя за ухом. — Хотя вообще-то хоть простейший инструктаж, но пройти надо. Это когда все знаешь — кажется просто, а если в первый раз… Тут я не подумал. Но ведь везде есть инструкторы, и научиться не проблема, было бы желание.
Он и не заметил, как Мария налила ему еще одну чашку чая, зато, когда она доставала печенье, неожиданно спросил:
— Вы играете на гитаре?
Она проследила за его взглядом. Прямо напротив кухни, в салоне, на стене висела гитара.
— Да нет. Это подарок одного родственника. А вы? Играете или больше любите послушать?
— Не только играю, но еще и пишу свои песни! — похвастался Григорий. — Дисков, правда, еще не выпустили ни одного, — при этом он развел руками. — Но моим друзьям очень нравится, а если забыть о скромности, то и мне тоже. Я просто влюблен в гитару, да и, пожалуй, во всю музыку. Если бы у меня еще и голос был поприличнее, то наверняка и со сцены бы не слезал.
Мария, совершенно не задумываясь, принесла гитару и протянула Григорию.
— Тогда сыграйте!
Он бережно взял гитару.
— Да я с удовольствием… Но не поздно ли?
— А! — Мария безмятежно махнула рукой. — Тем более вы меня обнадежили, вы не Карузо. Так что соседи, будем думать, не сбегутся.
Поставив гитару на колено, Григорий не спеша провел по струнам.
— Какое превосходное звучание! — искренне восхитился, прислушиваясь. — Шикарнейшая гитара! Так что вам спеть?
— То, что вы сами сочинили.
— Хорошо. Я вам спою одну песню, которую сочинил пару лет назад. А потом постараюсь дословно перевести.
— Нет, нет! — возразила она. — Лучше перевести сразу, тогда мне интересней будет слушать.
— Тоже верно! — согласился он. — В этой песне поется о поездке к морю папы, мамы и двух дочерей, двух— и пятилетнего возраста. В дороге скучно, и папа купил младшей дочке погремушку для забавы. Та едет и радуется. Зайдя на следующий остановке в магазин, старшая дочь тоже отвоевала для себя погремушку, увиденную на прилавке. Теперь и она едет и радуется. В каком-то из очередных маленьких городков, на отдыхе, папа где-то пропадал, а потом принес и подарил жене погремушку, но, конечно, посолиднее, маракаса называется. Теперь уже и мама радуется, звеня погремушкой вместе с детками. Ну а в последнем куплете поется о прохожих, которые с удивлением оборачиваются на шумный автомобиль, несущийся к морю.
— Сюжет очень интересный! — похвалила Мария. — Осталось только прослушать в авторском исполнении.
И Григорий запел. Да, конечно, голос его был тихий и с хрипотцой и оставлял желать лучшего. Но как душевно и искренне он пел! Мария сразу это почувствовала. Так же, как и сразу заметила, что мелодия очень знакомая. Она ее уже явно слышала. «Ну, так ведь он не профессионал! — великодушно подумала про себя. — Не всем же сочинять новые знаменитые мелодии, как Пол Маккартни. Главное — получается у него красиво, и мне это нравится».
Прозвучали последние аккорды, и она захлопала в ладоши:
— Чудесно! В самом деле, очень чудесно. Я бы даже сказала — талантливо! Вы вполне можете проявить себя в сфере искусства.
— Друзья всегда шутят, — он продолжал легкими касаниями перебирать струны. — Что если лишусь работы, голодным не останусь. Всегда могу играть в метро и иметь на хлеб и к хлебу.
— Действительно!? И что, вы когда-то пробовали?
— Ну, нет! Это не по мне. — Григорий защелкал пальцами, пытаясь подобрать правильные слова. — Видите ли, для этого надо быть артистом. Только настоящий артист может петь то, что хочется слушать другим, сколько угодно раз и всегда одинаково хорошо. А я всегда пою в первую очередь, что нравится мне в данную минуту, в зависимости от своего настроения. К тому же не всегда ровно: то лучше, то хуже. Я льщу себя надеждой, что хоть в авторы гожусь. Недавно мне представили одного парня, Сашу Баланова, с прекрасным голосом и с отличным музыкальным слухом. Он собирается разучить мои песни, и мы попробуем записать единый концерт. Может, он прославится, а благодаря ему и я получу большую известность. А пока пишу в каждую свободную от работы минуту.
— А вы так и не сказали, — вспомнила Мария, — кем вы работаете и где.
— Где работаю? — переспросил почему-то сразу погрустневший Григорий. — Да здесь, рядом, на параллельной улице. Делаем капитальный ремонт одного дома. А кем? К сожалению, не архитектором, тут вы не угадали, а простым рабочим. Конечно, работа хорошая, но уж слишком пыльная. Особенно в старейших мадридских зданиях. А вы, если не секрет, какую пользу приносите обществу?
Мария, в своей жизни всегда говорившая обо всем откровенно и до конца, сама себе удивившись, почему-то ответила полуправдой:
— Шью одежду… разную.
— Вот здорово! — он явно оживился. — Я одно время специализировался по ремонту швейных машин, оверлоков и распошивалок. Интересная была работенка.
— Значит, без нас, — резюмировала Мария, — общество бы не протянуло: не в чем было бы ходить и негде жить.
— Ой! — он взглянул на часы. — Если я сейчас не побегу, то метро закроется, а моя хозяйка жутко злится, когда я слишком поздно пробираюсь в свою комнату! — он вскочил и, прислоняя гитару в уголок, к холодильнику, протянул руку: — Очень рад был с вами познакомиться.
— А вам еще раз огромное спасибо за помощь!
— За тот чай, что я у вас выпил, можно носить любой груз по всему городу целый день. Большое спасибо за угощение.
Она подала руку, и он опять ее галантно поцеловал и стал разворачиваться к выходу. При этом другой рукой неловко зацепил стоящие на буфете продукты, выложенные наспех, в поисках сахара. Стоящая с краю банка майонеза грохнулась на пол, и в моментально образовавшуюся лужу наступил пятящийся Григорий.
— Мама родная! — запричитал он. — Какой же я сегодня неуклюжий. Ну, прямо слон в посудной лавке.
— Ничего, ничего, не волнуйтесь! — Мария прямо-таки схватила его за плечи, увидя, что он чуть ли не руками пытается собирать осколки. — Давайте договоримся: я здесь хозяйка, и я здесь командую. Поэтому я уберу сама!
— Да как же так… — он чуть не с отчаяньем развел руками, глядя на расплывающийся по полу майонез.
— И не вздумайте со мной спорить! — Григорий покорно вздохнул:
— Ну, тогда я пойду. Но, теперь уходя, уже хочу извиниться.
— Как вам не стыдно! — стала укорять она. — Вам совершенно не за что извиняться.
— Ну, хотя бы за то, что не помогаю прибрать?
— И опять что-то перевернете, — засмеялась Мария. — Нет уж, бегите, а то опоздаете в метро.
— Ах да! Еще раз извините за учиненный кавардак, еще раз благодарю за угощение и желаю вам всего наилучшего. Прощайте!
— И вам всего хорошего! — она провела его до двери и, закрыв за ним, прислушалась к шуму спускающегося лифта.
«Как все-таки странно устроена жизнь! — подумала Мария. — Ведь совершенно чужой человек, впервые и в последний раз виденный, а как приятно было с ним посидеть и просто пообщаться. И говорили-то вроде ни о чем, зато интересно. И спел он очень хорошо. А как он бросился мне помогать! Хорошо хоть меня с ног не сбил! — она заулыбалась. — Действует спонтанно, говорит то, что думает, но сколько в нем доброты и тепла. Возле таких людей всегда хорошо и не бывает скучно».
Вернувшись на кухню, быстренько навела порядок, протерла пол и разложила все продукты по своим местам. Потом взяла гитару и прошла в салон. Несколько минут постояла у окна, напевая тихонько мелодию недавно спетой Григорием песни. Повесила инструмент на прежнее место и, бодро встряхнув своими прекрасными волосами, пошла принимать душ перед сном.
И, пожалуй, впервые после смерти мужа Мария спала эту ночь спокойно и безмятежно. И она даже представить себе не могла, какой нервный и странный получится наступающий день.
А он уже близился. На востоке небо начало бледнеть, и постепенно на нем стали вырисовываться вытянутые по горизонту облака, своей легкостью опять предсказывая жаркую погоду. Медленно, но верно они все розовели и розовели, расцвечивая все большую часть небосвода. И вот уже первые лучи солнца брызнули на просыпающийся Мадрид, осветив многочисленные улицы, проспекты и аллеи своей теплой желтизной. Один за другим стали взмывать вверх задремавшие на ночь фонтаны. Словно беря с них пример, из-под земли, как грибы, выросли разбрызгиватели, и прохладная вода ниспала на зеленые лужайки, раскинувшиеся между домами. Деревья, стоящие все еще без единого желтого листика, перешептывались под легкий ветерок между собой, удивляясь единственному своему собрату, который первый раскрасился желтыми пятнами. Это был гигантский каштан, живущий в королевском парке. Но так было всегда. Он всегда первый замечал наступившую осень и своим видом давал всем остальным деревьям как бы знать: пора! Пора готовиться к зиме. Потому что после зимы будет весна, а потом опять долгое и жаркое лето. И так всю долгую и такую величественную в своем многообразии жизнь.
Мария спала сладко и безмятежно. Ей снились деревья в саду с огромными желтыми яблоками. Она, напевая знакомую песенку, собирала эти яблоки в большую корзину, висящую у нее через руку. Но сколько она ни рвала, корзина не наполнялась. «Странно, словно во сне! — мысль эта вроде как приснилась, а вроде как промелькнула наяву. — Да ведь я действительно сплю!» — И Мария, проснувшись, с улыбкой открыла глаза. Потянувшись, она решила еще поваляться хоть пять минут — такой роскоши давно себе не позволяла. «Ведь все еще успею сделать, а что не успею… ерунда! Никто на меня не обидится!» С такими блаженными и беззаботными мыслями она позволила себе ничего не делать и никуда не вскакивать сломя голову, как бывало обычно каждое утро.
Но постепенно, стряхивая с себя остатки сна, стала размышлять, как и что лучше приготовить, и, сама не заметив, встала и пошла в ванную. А после сразу включилась в работу по приготовлению различных запланированных к обеду блюд. Чуть подумала и поставила диск с легкой классикой, тем самым улучшая и без того приподнятое настроение.
Решила в первую очередь испечь пирог: его ведь все равно подавать холодным. Стала искать миксер и вспомнила, что недавно отнесла в кладовку. Уж слишком много места занимала на кухне коробка со всеми комплектующими кухонного комбайна. Вышла в коридор и с удивлением заметила, что тапочки как-то странно прилипают к полу. Включила весь свет, присмотрелась. На паркете отсвечивали какие-то отпечатки чего-то блестящего и жирного. «Да ведь это же майонез! — догадалась Мария. — Вчера Григорий растоптал его по всей прихожей!» Она улыбнулась, вспомнив вчерашний вечер, и, смочив фрегону в ведре и отжав, стала протирать пол до идеальной чистоты. Дойдя до двери, остановилась: «Наверное, и на лестничной площадке напачкали, надо бы протереть». И точно, открыв дверь, увидела следы ног, ведущие к лифту, и принялась энергично их вытирать. Перед самым лифтом вообще был огромный, четкий отпечаток мужской обуви. «Ну правильно, здесь он остановился, вызывая лифт, вот майонез и прилип по всему контуру!» — и уже завела фрегону сбоку, чтобы стереть след с пола, а вместе с ним, пожалуй, и весь вчерашний вечер. Как вдруг!!!
«Размер! Какой у него большой размер!» — мысль эта молнией ударила ей в голову. Она упустила из рук фрегону и схватилась за виски. В голове поднялась такая сумятица из абсурдных мыслей, что Мария практически перестала что-либо соображать. В глазах помутилось, но она продолжала бессмысленно пялиться на мраморный пол. Потом, как лунатик, медленно повернулась и вошла в квартиру. Через несколько минут снова, как под гипнозом, появилась на лестничной площадке, но уже держа в руках туфлю, одну из многих, оставшихся после смерти Хоссе. Медленно встала на колени и также медленно приложила обувь к отпечатку. Они идеально сошлись по контуру. «Значит, тоже сорок седьмой!» Кроме этой мысли, больше ничего не было у нее в сознании несколько минут. И неизвестно, сколько еще времени находилась бы Мария в подобной прострации, если бы не вышедший сосед, ведущий погулять свою собачонку. Видя побледневшую соседку, стоящую на коленях перед лифтом, он бросился к ней, помогая за локоть подняться:
— Что с вами?!
— А? — она посмотрела сквозь него и стены куда-то очень далеко. — Не знаю, не знаю… — подняла фрегону и туфлю и, как сомнамбула, прошла в свою квартиру. Треск захлопнувшейся за ней двери заставил вздрогнуть и остановиться. Но после этого мысли обрели некую стройность.
«Во-первых, что со мной? Почему я совершенно себя не контролирую? Вероятно, именно так люди и лишаются рассудка — один раз потеряв контроль над своим мозгом, они не в силах больше его восстановить и тонут в хаосе слов, событий, воспоминаний и фантазий. Значит, надо стараться выстраивать логическую цепочку и, держась за нее, попытаться привести себя в чувство. Во-вторых! М…м… Что же во-вторых?.. Главное, не терять последовательности! — чуть ли не вслух прикрикнула на себя Мария. — Во-вторых, что произошло?! Вчера у меня короткое время в гостях был мужчина, а сейчас я выяснила, что размер его обуви совершенно идентичен с размером обуви моего покойного Хоссе. Это факт! И в-третьих, что из этого следует? А из этого следует, что я, никогда в жизни не верящая в сказки, оказывается, в глубине моего сознания прячу от себя самой абсурдную надежду, что мой… хм-м… Знайка (!) (ну да, Знайка, а кто же еще?!) вселился в чей-то гитодуальный разум и пытается вывести его на меня. То есть сам пытается меня лицезреть, позаигрывать, обнять, ну что там еще… Но если это Григорий, то ничего подобного я за ним не заметила. Наоборот, он даже скромно и чуть ли не равнодушно отвел глаза от выреза на моей кофточке. И ни одного комплимента! Ни одного намека на желание в продолжении знакомства, ни одного словечка о возможности свидания или просто случайной встречи в будущем! Значит, это не он! Не… ну ладно, пусть будет просто: „Мой“. Так как, если бы он уже заставил Григория меня найти и познакомиться, то в любом случае он бы смог дать мне об этом знать. Хоть словом, хоть взглядом!» Мария еще раз мысленно прокрутила весь вечер в памяти, и ей опять стало нехорошо. Ведь она вначале не обратила внимания на рассказ Григория о снах. Там якобы часто снилось ее имя: Мария-Изабель! «Стоп, стоп! — изо всех сил успокаивала она себя. — Что еще? Больше ничего! А раз ничего, то есть только две вещи: сны (с его слов) и след. Если посмотреть на это трезво и рассудительно, то сны ничего не значат. Он мог вычитать это имя в учебнике, в словаре, оно могло ему врезаться в память после любого фильма или прочитанной книги. В конце концов, он просто из приличия решил похвалить мое имя, и ничего, совершенно ничего больше. Значит, сны, как это ни волнительно для моего второго, так долго прятавшегося „я“, можно с уверенностью сбросить со счетов и не брать их во внимание.
Теперь об обуви. Да мало ли в четырехмиллионном Мадриде ходит мужчин с сорок седьмым размером ботинок? Да наверняка тысячи! Да еще приехавший за три тысячи километров иностранец! Тут уж действительно я совсем мозгами поехала: до такой чуши додуматься! И как это я могла? Как могла себе позволить сравнить моего… и этого… Да этот Григорий даже песни сочинить не может, и я себе представляю, какие у него остальные песни! Тоже наверняка передрал с разных известных песен музыку, наляпал на них стишков и поет сам себе и сам себе радуется! — она злилась на себя страшно, ее второе „я“ пыталось возмутиться, ругало ее в двурушничестве, напоминало, что ей же нравилось еще вчера. Но Мария не желала признавать свою неправоту и еще больше распалялась: — Да! Я на сто процентов уверена, что музыка не его! Я в этом хорошо разбираюсь и всегда помню хорошие мелодии. Даже если хоть раз услышу. Хоссе с Даниэлем, например, писали замечательные песни и никогда не опускались до примитивного плагиата. Их музыка всегда была нова и оригинальна! Мне на всю жизнь запомнилась их песня о старом авто, которую они спели тогда, в наш первый приезд на праздник. Как же там… Ага! Ляля — ляля… Нет! Чуть по-другому: ляля-ля-ляля… Да что же это такое, не могу вспомнить — все перебивает эта дурацкая песня про погремушку. Стоп! Еще раз: ляля-ля-ляля. Господи, да у них что, один мотив?! Ляля-ля-ляля! Точно… Я сейчас сойду с ума! Главное спокойствие: ляля-ля-ляля. Да такого не может быть! Думать только логически!!! Скорей всего меня замкнуло на вчерашнюю песню, и я не могу вспомнить нужный мотив. Может быть? Может! Можно это проверить? Запросто!» — и она проворно вбежала в салон, потеряв на ходу и фрегону, и туфлю, и набрала номер мобильника Даниэля.
— Да, слушаю! — хоть шурин и был далеко, но голос звучал четко и громко. Даже не верилось, что он за многие тысячи километров.
— Здравствуй, Дани. Это я. Мария-Изабель, — поздоровалась она, уже усевшись за стол.
— Привет, я бы тебя и по голосу узнал, зря представляешься!
— Послушай, у меня к тебе одна просьба… — запинаясь на каждом слове, начала Мария.
— Да что ты как… — возмущенно перебил ее Даниэль. — Какие могут быть просьбы? Сразу требуй! Говори: надо то или это! А то начинаешь: просьба, просьба…
— Ладно, ладно, не шуми! — Мария немного успокоилась и уже лучше справлялась со своим голосом. — Просто не хочу показаться тебе странной…
— Удивила! — засмеялся Даниэль. — Да ты и так самая странная из всех, кого я знаю! Давай, говори, что надо!
— Будь добр, напой мне, пожалуйста, вашу песенку про старое авто, которое едет к морю. Я никак не могу вспомнить мелодию.
— Запросто! — тут же раздался голос в трубке. — Но хочу тебе сообщить, что вокруг меня люди, и я имею хорошую, многочисленную аудиторию.
— Ой, может, тогда я перезвоню попозже? — забеспокоилась Мария. Но Даниэль уже пел. Пел шумно и громко, и на него наверняка оборачивались все его окружающие. Но Мария об этом не думала. Она вообще уже ни о чем не думала. Ей стало невыносимо жарко, глаза застлала пелена красного тумана, и она потеряла сознание.

* * *

Как все-таки разнообразна жизнь! Разнообразна иногда до жуткого безобразия, а иногда до будоражащего величия. Какие немыслимые и неимоверные превращения происходят в жизни каждого, ну почти каждого человека. Порой достаточно какого-то небольшого случая, подспудного толчка, даже мимолетных размышлений, которые могут кардинально изменить характер человека, да и сам способ всего его существования. Эти изменения и превращения могут быть в самых разных направлениях. Как в лучшую сторону, так, к большому сожалению, и в худшую сторону. Но иногда бывает очень трудно определить, каким стал человек, возвысился или упал, возрос морально и духовно или снизил свой интеллектуальный уровень и пошел по тупиковому пути своего развития. Как всегда правильно оценить тот или иной поворот в судьбе человека и с какими критериями надо подходить к подобным оценкам?
Например, кто-то полжизни проработал мясником и вдруг изменил свою профессию. Вернее, не совсем вдруг. Просто однажды судьба привела его в художественную студию одного знакомого. И там мясник окунулся в мир искусства, пристально присматриваясь к самому процессу творения полотен. И даже сам попробовал поработать кистью. А так как от природы у него был дар к рисованию и некие нераскрытые ранее возможности, то у него получилось. А знакомый художник даже похвалил его первое творение. Тогда-то мясник и решил бросить свое прежнее занятие. И стал художником.
И по оценкам критиков, очень неплохим. В его картинах, по их мнению, наличествует стиль, новизна, им присущи яркие краски и резкие, завораживающие контрасты.
Как оценить это? И возможно ли это сделать сразу? Хотя бы в первые годы?
Наверняка мнение большинства о подобной перемене будет положительным. Бывший мясник, много лет проработавший в окровавленном фартуке, сменил его на фартук, запачканный красками: гуашью и акварелью. Уже только это кажется положительным и более гуманным. К тому же заработки новоиспеченного художника стали выше, отношения в семье остались прежними, дружеские связи с приятелями и знакомыми тоже не претерпели кардинальных изменений. И на его прежнее место работы тут же нашлись многочисленные желающие, тоже неплохо справляющиеся с подобной работой.
Вроде бы все хорошо, все прекрасно. Но через несколько лет понемногу начинает проясняться совсем другое видение происшедшего.
Картины бывшего мясника, хорошо продаваемые, разошлись по квартирам, офисам покупателей и заняли то или иное присущее им место. И со временем люди, часто бросающие взгляд или более пристально вглядывающиеся в полотна, незаметно, особенно для самих себя, становятся другими. У них в характере появляются излишняя раздражительность и агрессивность, появляются некая кровожадность и тяга к черному юмору. Они становятся более бессердечны и более беспринципны. В их действиях теряются мягкость и тактичность — во всем идут напролом, не разбираясь в методах, применяемых для достижения поставленных целей.
И как теперь оценить смену в жизни бывшего мясника? Неужели опять-таки положительно? Скорей всего нет! Лучше бы уж он продолжал заниматься разделкой туш убитых животных, чем выплескивать накопившуюся кровавую энергию на полотна, которые видят очень многие и, самое отрицательное, люди со слабой психикой. На которых-то в основном и действуют негативные подспудные эмоции, на первый взгляд невидимые на картинах.
А вот другой пример, совсем другого порядка.
Один очень почтенный и уважаемый человек по имени Сантьяго дожил до пятидесятипятилетнего возраста в довольстве, достатке и спокойствии.
Единственное, о чем он печалился вместе со своей супругой, так это о том, что за двадцать лет их совместной жизни бог так и не дал им детей. А были они люди очень религиозные, все время посещающие костел и не пропускающие ни одной мессы. Сантьяго даже пел в церковном хоре и активно участвовал во всех общественных мероприятиях, начинаемых священником. Его вера в Бога была незыблема и фундаментальна и никогда не подвергалась даже малейшим сомнениям.
Но однажды он стал очевидцем и участником одной страшной трагедии. На его глазах автомобиль, не вписавшийся в поворот, сбил трехлетнюю девочку, которая любовалась цветами на придорожной клумбе. Находясь ближе всех к месту события, Сантьяго схватил задыхающееся тельце на руки и бросился к больнице, находящейся всего за сто метров. И пока он бежал, у него в голове была только одна мысль: «Господи! Спаси это невинное дитя, не дай ему умереть! Я готов отдать свою жизнь, лишь бы эта девочка жила! Господи! Ты ведь можешь все!» Но, увы! Жизнь малютки оборвалась, как ни старались врачи, применяя все свои силы и знания, и как ни желал Сантьяго, уповая на Всевышнего и на свою веру в него.
На несколько дней душа и сердце его окаменели. Он отгородился от всех и ждал объяснений, ждал чуда.
Но их не было. И тогда Сантьяго перестал верить в Бога. Перестал ждать чудес и отбросил все надежды и помыслы, связанные с религией.
Он решил сам делать то, что в его силах. Каждая жизнь, каждый разум — вот что самое святое в нашем мире! Придя к этому выводу, он все свои усилия и время посвятил предупреждению и предотвращению подобных трагедий.
Он забыл о костеле. Жена, набожная женщина, со скандалом ушла от него. Бывшие коллеги и приятели отвернулись от него, игнорировали и в конце концов перестали поддерживать любые отношения. Ему даже пришлось уйти с работы, так как шеф высказался о том, что безбожникам у него не место. Пришлось определенное время скромно существовать на заработанные ранее и отложенные деньги.
Зато как теперь изменилась его жизнь. Целыми днями он метался по местам аварий, полицейским участкам, госпиталям и детским домам. От него сходили с ума дорожные службы: он заставлял их ставить ограждения и знаки, снижающие скорость на особо опасных местах, и страшно скандалил, если его игнорировали или оставляли без внимания настойчивые требования. Приходя в полицию, он вмешивался во все дела, связанные с дорожными происшествиями, требовал более жестких наказаний для виновных и стал поистине непримиримым общественным обвинителем для нарушителей.
А сколько он сделал для пострадавших в автоавариях детей! А для других детей! Организовывал кружки, проводил уроки сам, добивался введения дополнительных занятий по безопасности движения и правильному поведению на улицах и на дорогах.
На пятьдесят восьмом году своей жизни он познакомился с одной тридцатипятилетней активисткой движения «Хватит трагедий на дорогах», и у них нашлось столько общего в сердцах и душах, что они почти сразу же поженились. А уже через два года у Сантьяго и его новой жены были двое чудеснейших малышей. И никто из его новых многочисленнейших друзей и сторонников не был в шоке. Никто даже и не подумал о его возрасте, никто даже не пошутил, что он давно вроде бы должен быть дедушкой, а только сейчас стал молодым папой. Потому что он был молод! Молод в первую очередь своей душой, подтверждая это и своей активнейшей формой жизни, принося окружающим огромную помощь и пользу. И ведь невозможно даже подсчитать: скольких трагедий благодаря Сантьяго удалось избежать? Сколько юных созданий продолжают наслаждаться жизнью, принося радость своим существованием близким и родным людям?
Как оценить это перерождение человека? Ведь и в этом случае будут два мнения. Если не больше! Но и при подобной трансформации образа жизни, вероятно, главным судьей в оценке происшедшего предстало время. Только оно поставило все точки над «i». Только по истечении многих лет была дана полная оценка деятельности и жизни Сантьяго. И что примечательно, даже большинство его бывших приятелей по религиозной ниве тоже гордились своим с ним знакомством и открыто им восхищались.
И, очень коротко, о третьем случае. На этот раз без оценок.
Один юноша, очень талантливый и одаренный, писал стихи. Даже не писал — он жил ими. Стихи были прекрасными и великолепными. Девушки сражались за его внимание, пытаясь привлечь к себе его взгляды, лишь бы он посвятил им несколько строф. Учителя, удивляясь юношеской настойчивости и пылкости, читаемой в его творениях, старались всячески поддержать начинающего поэта, предвидя в его будущем чуть ли не великую славу и знаменитость. Но юноше хотелось чего-то еще. Ему хотелось услышать похвалу и одобрение от своей матери, женщины яркой, умной, начитанной, но, к сожалению, мало интересующейся поэтическими успехами своего сына. И вот однажды юноша все-таки уговорил мать послушать одно из его лучших стихотворений. Внимательно выслушав выразительно декламирующего сына, она сказала:
— Стихи слишком для тебя прекрасны. Признайся, где и у кого ты их переписал?
После этого ее сын не написал за свою жизнь ни одной строчки. И в конечном итоге очень рано ушел из жизни, погрязши в беспросветной трясине самого низкого общественного дна. А ведь его ожидала совсем иная судьба — светлая и радостная. Ну, может, не совсем уж радостная, может, тоже нелегкая, но все-таки! Какая огромная могла быть разница!

* * *

Мария-Изабель приходила в себя медленно и осторожно. Сначала услышала прерывистые короткие гудки телефона. Потом почувствовала под щекой что-то твердое и сообразила, что полулежит на столе, неудобно придавив затекшую руку. Зафиксировав все это в своем сознании, стала потихоньку открывать глаза. Солнце уже било в окно, но еще не подошло к столу. Исходя из этого, она поняла, что все еще утро и она отключилась на совсем небольшое время. С трудом поднялась и села ровно. Положила трубку на аппарат и стала разминать руку, в которой все мышцы занемели и неприятно покалывали. Мыслей о своем сумасшествии у Марии уже даже не возникало. Пока еще медленно соображая, она начинала мыслить уже ясно, четко и логически. То есть, она была все той же Марией-Изабель, с ее целеустремленностью, здравым смыслом и детальной конкретизацией каждого своего действия. Но при этом ей уже стало неактуально, согласуются ли ее мысли настоящие с теми, которыми она руководствовалась ранее.
«Самое главное — найти Григория! А что я ему буду объяснять? Это неважно, можно решить потом. Первоочередное действие: его найти! Как? — она задумалась, перебирая в памяти все слова, сказанные Григорием накануне. — Где он живет — ни одного словечка, только что метро и далековато. Зато известно, где работает и кем. А где? На одной из параллельных улиц, и их всего две. Мало! Но сколько на них ремонтов? Много! Кажется, очень много! Сколько на них рабочих? Еще больше! Намного больше! Смогу ли средь них найти, кого нужно? Смогу! Надо только приложить все усилия. Я знаю его имя, из какой он страны, что он сочиняет песни и поет их под гитару… Что еще? Ага! Увлекается плаванием с аквалангом и, естественно, носит обувь сорок седьмого размера. В Мадриде он уже два года, все время ходит со словарем. К тому же могу хорошо описать его внешность. И еще! Он когда-то ремонтировал швейные машины! Потом у него свежий порез на руке… он больше любит чай, чем кофе… и… Он же назвал имя! Парня, который хорошо поет! Как же оно… Саша! Саша… Саша… Лак…Акл… Бакланов… Нет! Баланов! Точно! Да я молодец! Как все-таки много мне стало о нем известно за такой короткий отрезок вечера. Значит, недаром горжусь феноменальной памятью! — она встала из-за стола и подошла к окну. Чуть наискосок от ее дома, напротив, стояли строительные леса, и на них было заметно какое-то движение. — Значит, многие строители работают и в субботу? Тем лучше, начну поиски сейчас же! Что для этого надо? Выключить все приборы, музыку и… и позвонить на сегодня приглашенным, отменить обед. Надо только придумать вескую причину, чтоб не обиделись».
Она так и сделала. Потом нашла легкий спортивный костюм, который использовала при отдыхе, и вышла на поиски.
Вышла на поиски возможно несуществующего «Знайки». Но как можно было в этом удостовериться, не найдя Григория?
Ремонтов действительно было много. Она насчитала пять домов с андамами, покрытыми защитной сеткой на первой улице, а потом, перейдя, еще три на другой. По методу большей вероятности решила начать с первой. Работы там велись на трех реставрациях, еще на двух не было заметно ни малейшего движения.

На ближайшем объекте раздавались удары молотка. Подойдя ближе, Мария увидела лысоватого мужчину с пышными усами, сбивающего с фасада старую штукатурку. Заметив, что на него смотрят, он прекратил работать.
— Доброе утро! — обратилась к нему Мария. — Вы бы не могли мне помочь?
— Доброе утро! — ответил тот, присаживаясь на корточки. — В чем дело?
— Видите ли, я ищу одного человека. Он работает где-то на этой улице, на стройке.
— Я ничего не знаю! — насторожившись, ответил усач. — Работаю здесь совсем недавно! — он говорил с жутким акцентом и совсем другого порядка, чем у Григория. — Могу позвать мастера, он всех здесь знает. Позвать?
— Да уж! Очень вас попрошу, — согласилась она, понимая, что надо было сразу звать кого-то из начальства или даже самого шефа. Усач тем временем крикнул в открытое окно, ведущее в глубь здания:
— Валдек! — и добавил несколько фраз на незнакомом языке. Через некоторое время из окна показалась голова с еще большими рыжими усами и всклоченной прической, волосы которой торчали в разные стороны.
— Вы кого-то ищете?
— Да, мне очень надо найти одного человека. Не могли бы вы спуститься вниз? А то неудобно кричать на всю улицу.
— Уже бегу! — отозвался лохматый и скрылся в здании. Через минуту он уже был внизу, и его маленькие бегающие глазенки принялись сразу же по-хамски ощупывать ее фигурку. — Итак, чем могу быть полезен? — по-испански он говорил очень хорошо, но с тем же акцентом, что и усач с лысиной.
— Мне нужен Григорий, — она назвала страну, из которой тот прибыл. — Он здесь уже два года, прекрасно играет на гитаре и поет. Не работает ли он на вашей фирме?
Глазки у лохматого забегали еще больше, и он принялся пощипывать себя за нос:
— С этой страны на нашей фирме вообще никто не работает. Да и про рабочего с таким именем я не слыхивал. А зачем он вам нужен? Если, конечно, не секрет?
— Ну… — замялась Мария, а потом сообразила: — Вы ведь говорили, что у вас такой не работает?
— И сейчас говорю! — подтвердил мастер, продолжая кидать постные взгляды на расстегнутую молнию курточки Марии. — Но я знаю многих соседних мастеров и мог бы поспрашивать у них. Чего не сделаешь для такой очаровательной сеньоры.
— Нет уж, спасибо! — еле сдерживая раздражение, отказалась она. — Я уж как-нибудь сама найду. Тем более что времени у меня достаточно. Прощайте!
— До свидания! — громко сказал патлатый вслед удаляющейся Марии. И тихо, как бы про себя, добавил: — Не женщина, а конфетка!
Но она прекрасно услышала каждое слово. И только сконцентрировав всю свою волю, заставила себя идти дальше, а не вернуться и учинить скандал этому мерзкому типу. Он хоть и не сказал ничего плохого, но вел себя отвратительно. «Ладно! — решила она. — Будет время, он у меня позыркает еще своими свинячьими глазенками! Сейчас дальше. Кстати, надо придумать, что отвечать на вопрос: зачем я его ищу? Он ведь иностранец, а они, как правило, работают на стройках нелегально, без разрешений. Я ведь как-то читала об этом подробную статью. И могут поинтересоваться моим к нему вниманием. Лучше всего сказать, что он мой знакомый, и мы договорились созвониться, а мой телефон он забыл. И если кто-то его знает, то пусть передаст ему мой номер телефона. Так будет проще и не вызовет лишних подозрений. Можно даже добавить, что мы договорились записать одну-две его песни. Если мой поиск будет связан с его творчеством, мне наверняка помогут быстрей и не задумываясь, не задавая лишних вопросов».
Придумав соответствующие вопросы, она отправилась к следующему зданию, обвитому полупрозрачной издалека сеткой до самой крыши. Там о Григории тоже не знали.
В другом месте — тот же результат. И в таких поисках Мария-Изабель провела почти четыре часа.
Проходя мимо одного из контейнеров со строительным мусором, она увидела вышедшего из подъезда рабочего с мешком на плечах. После того, как мешок был высыпан в общую кучу, Марию осенила догадка: ведь есть же еще и мелкие квартирные ремонты, он может работать именно там. Поэтому-то у нее и ушло так много времени. Пришлось высматривать возле каждого контейнера: нет ли рядом кого из работников. Но ей везде не везло. Всюду ей отвечали отрицательно, с прискорбием разводили руками и желали успехов в дальнейших поисках. В результате она сделала огромнейший круг и опять вернулась к исходной точке. Мария не была разочарована результатами поисков, прекрасно понимая, что в первый же день трудно было бы отыскать человека на такой огромной территории. Тем более что добрая половина объектов пустовала в связи с выходным днем. Разочарования не было, а вот злость была. И что самое интересное, злость эта была связана только с одним: что делать в оставшиеся полдня субботы и целое, целое(!) воскресенье. Она даже боялась представить себе свое бездействие такое длительное время. Стоя на перекрестке к своей улице, она мечтала, чтобы сейчас, сразу же начался понедельник. И она бы пошла снова по периметру этих двух параллельных улиц искать, спрашивать, допытываться. Лишь бы не проводить время в бесплодных размышлениях, сводящих с ума. Но делать было нечего, и она тронулась домой. Неожиданно сзади ее окликнули:
— Извините, сеньора! — она даже подумала, что это не к ней, но, оглянувшись, увидела крепкого загорелого мужчину в рабочей спецовке, нерешительно переминавшегося с ноги на ногу.
— Извините, сеньора! — повторил он. — Я слышал, вы ищете Григория?
— А вы его знаете? — боясь поверить в услышанное, выдохнула Мария.
— Ну, если это тот, кто поет под гитару свои песни…
— Да, да! это он! — подтвердила она.
— Тогда знаю! Это мой друг, и мы с ним даже вместе приехали в Мадрид, два года назад.
— Что же вы сразу ко мне не подошли? — с укором спросила Мария.
— Наш мастер злой, ругается. Не дает отойти от рабочего места. А потом я думал, вас уже нет, ушли. Гляжу, вы идете с низу улицы и у нас как раз обед. Вот я и вышел, — говорил он очень плохо, и, только напрягаясь, Мария могла понять его испанское произношение. Поэтому она переспросила:
— Так это ваш мастер, такой усатый, с жуткими, не расчесанными волосами?
— Точно! Он! — заулыбался рабочий.
— Козел! — в сердцах воскликнула Мария.
— Точно! Истинная правда! — подтвердил ее собеседник. — Хоть и поляк, но какой-то вредный и неприятный.
— А где сейчас Григорий? — она спохватилась, что не спрашивает о самом главном.
— Он сейчас на другом объекте. Наш шеф забрал его с самого утра. А где это находится, никто не знает, да и шеф уже сегодня вряд ли объявится.
— А почему его взяли в другое место?
— Он с забинтованной рукой сегодня вышел на работу. А шеф его очень ценит. Поэтому сказал: сегодня на легкую работу! И увез. Мы с ним с утра даже поговорить не успели. — Он отошел в сторону, пропуская женщину с коляской.
— Как вас зовут? — радуясь в душе о небесплодности своих поисков, Мария решила не надеяться больше на слепую удачу, а получить как можно больше информации.
— Анатолий! — представился товарищ Григория.
— А меня Мария-Изабель! Давайте, Анатолий, присядем за столики кафе, вот здесь, в тени, и, если вы не возражаете, вы мне расскажите, где я могу найти Григория. Заодно выпьем чего-нибудь освежающего, а?
Анатолий смущенно захлопал себя по карманам, из которых тут же пошла пыль:
— Один момент, я сбегаю за деньгами!
— Стойте, стойте! — Мария схватила его за руку и чуть ли не силой усадила в пластиковое кресло. — Какие могут быть условности? Что будете пить: кофе, пиво, напитки?
— Если можно, то пиво. Все-таки сегодня жарковато.
— Одно большое пиво и спрайт! — заказала она подошедшему официанту. — Я надеюсь, вы осилите большой фужер?
— Придется! Не выливать же, раз заказали. А где живет Григорий, я и сам толком не знаю. Был там один раз, даже визуально бы не нашел. Помню только, что возле метро «Принципе Пио», возле Мансанарес. Он туда совсем недавно перебрался.

— И мы не сможем его сегодня найти? — недоверчиво спросила Мария.
— Ну почему же не можем. — Анатолий с удовольствием отпил принесенного пива и облегченно вздохнул: — Вот так бы целый день! А Григория и искать не надо. Он всегда носит с собой мобиль. Можно ему звякнуть. И, кроме того, он сам должен прийти ко мне в шесть часов на квартиру. У нашего товарища сегодня день рождения, ну и как же можно обойтись без нашего любимого барда и гитариста? Никакой праздник у нас без него не обходится. Если хотите, я ему там о вас и сообщу. Или хотите сами с ним встретиться?
— Нет, нет! Не обязательно сегодня, — она почему-то засмущалась и почувствовала себя неловко. — Просто передайте, что я бы хотела с ним встретиться в удобное для него время, и передайте ему мой номер телефона. Пусть позвонит, и мы с ним договоримся. — Видя, что Анатолий не все понимает, попыталась объяснить все иначе: — Мне очень нравятся его песни. Я бы хотела несколько записать на магнитофон, ну, естественно, с переводом на испанский язык. Григорию это легко, он может перевести.
— Да! — подтвердил его товарищ. — Он может, он знает испанский лучше нас всех, вместе взятых.
— А у вас, если не секрет, есть трудности с изучением?
— Не лезет в голову! — признался Анатолий. — Дома на своем языке говорим, на работе тоже или на польском. По-испански за весь день одно, два слова только и услышишь. Вот и нет знаний. А Григорий все время со словарем. Даже плеер имеет, прослушивает, где нет возможности читать, специальные уроки испанского на аудиокассетах.
— А скажите, Анатолий, — она решила сразу же проверить одно из своих предположений. — Как и почему вы приехали именно сюда, в Испанию? Вы ведь ехали вместе?
— О! Это целая история! — оживился Анатолий.
— Расскажите, мне очень интересно, — чистосердечно призналась Мария. Он отпил несколько глотков пива, как бы смачивая горло перед долгим рассказом.
— У меня, правда, слов испанских маловато, но если что забуду, вы мне подсказывайте, — увидев ее согласие в виде кивка головой, продолжил: — Мы познакомились с Григорием лет семь назад, работая на одной фирме. Веселое было время, но уже туговато было с деньгами, зарплату нам платили мизерную. Но мы радовались жизни, хоть ее и нельзя было назвать шикарной и беззаботной. Ездили часто в лес за грибами, на рыбалку выбирались, просто так куда-нибудь на природу, с шашлыками. Григорий всегда что-то организовывал, очень любил компании, да он и сейчас таким остался. Душа любого коллектива, главный тамада и заводила. Короче, подружились мы классно, даже стали ходить друг к другу в гости. И тут, через три года совместной работы, фирма стала распадаться, и меня с ним сократили. Еще в самом начале реорганизации я упрашивал Григория: давай, мол, куда-то поедем в иные страны. В Италию, допустим, или в Грецию. Там можно и заработать нормально, и жить по-человечески. Но Григорий все смеялся и говорил, что ему и на родине неплохо, а за бугор пусть едут дураки. А через полгода прямо-таки ошарашил: все, еду в Испанию! Я ему: «Ты ж не хотел!» А он: «А сейчас хочу!»
— А когда, вы говорите, это было, — вмешалась Мария. — Три с половиной года назад?
— Ну да… — он задумался, подсчитывая. — Точно, ровно три с половиной года назад, весной. То никогда и не заикался, а то вдруг: «Меня всегда Испания манила, своим теплом к себе влекла!» Он, правда, всегда писал то стихи, то песни, а здесь все — только про Испанию и заговорил. И начал сразу же искать выходы сюда, чтоб не ехать на пустое место, а сразу иметь какую-то работу. Нашел знакомых в Польше, специально туда ездил, да и меня с собой брал. Через знакомых нашел одного поляка, который здесь к тому времени был более двенадцати лет. Познакомился с ним и договорился, чтоб тот нас принял на первых порах и помог устроиться на работу. Потом продал машину, как я его ни агитировал ехать в Италию, все равно решил ехать в Испанию. Ну и я уже с ним, куда ж денусь! Одолжил я денег у кого только мог и тоже отдал паспорт для получения визы. У нас это делается очень долго и нудно. Ну, дождались виз, звоним в Мадрид. А знакомый поляк говорит:
«Пока не едьте, трудно с работой». Как же не ехать, срок виз-то истекает. Тогда Григорий ему и говорит: «Мы уже в пути, встречай!» И мы выехали. Как мы ехали, это тоже целая история, достаточно сказать, что почти всю Францию проехали автостопом.
— Без багажа? — уточнила Мария.
— Да в том-то и дело, что как верблюды, нагруженные сумками. И это притом, что не знали по-французски ни слова.
— Ну, вы, ребята, молодцы! — она искренне похвалила такую целеустремленность.
— Да это все Григорий, — скромно признался Анатолий. — Он везде все пройдет, а не пройдет, так протаранит. Если он чего решил, то сделает обязательно, чего бы это ему ни стоило. Единственно, чего он страшно не любит, когда его начинают в чем-то переубеждать. Он зацикливается на своем, даже если осознает, что не прав.
— А мне показалось, что он мягкий и уступчивый, — она сказала это чуть ли не утвердительно.
— Да? — удивился Анатолий. — Уступчивый? Не желаю вам с ним о чем-нибудь поспорить. Хотя… Может, это я такой заядлый спорщик? Тоже может быть! А теперь извините, — он посмотрел на часы и залпом допил пиво. — Обед закончился, хоть и день короткий, но еще пару часов надо поработать.
— Ой, огромное вам спасибо! Вы так интересно все рассказывали! — восклицала Мария, поспешно записывая домашний телефон на свободном листке своего блокнота. — Вот, передайте ему, как только увидите. Скажите, что я очень жду его звонка! В любое время! Хорошо?
— Хорошо, хорошо! Не беспокойтесь, — заверил ее Анатолий, бережно пряча листок в нагрудной карман и застегивая на пуговицу. — Передам лично в руки и сегодня же, как только увижу. Рад был с вами познакомиться и спасибо за пиво. В следующий раз я угощаю. До скорого!
— До свидания! — простилась и Мария, еле сдерживая себя от желания не отходить от Анатолия до самого вечера, лишь бы быстрей увидеть Григория. Подспудно она боялась, что он опять потеряется, пропадет, куда-то неожиданно уедет. В душе появилась все более крепнущая надежда, что их знакомство будет продолжаться, и это было самое главное. Хоть ее очень озадачило и заставило призадуматься мнение Анатолия о том, что Григорий очень не любит, когда его в чем-то переубеждают и пытаются навязать свое мнение. Значит, у него действительно мощный и уникальный гитодуальный разум. С ним трудно совладать даже такому, как Знайка. «Вон сколько времени ему понадобилось, чтобы привести Григория ко мне! — подумала Мария. — Надо быть очень осторожной в своих вопросах, чтобы ему не показалось, что им пытаются управлять. Но с другой стороны, если я подключусь к этому процессу, то манипулировать его действиями при мягком нажиме с двух сторон станет намного легче. Ведь „мой“ наверняка его уже изучил и если поймет и примет мою помощь, будут неплохие шансы для успешного перевоспитания Григория».
С этими мыслями Мария-Изабель вернулась домой и стала ждать звонка. Подсчитала, что так или иначе, а звонок будет не раньше шести: ведь начало празднования назначено именно на это время. А если ему будет неудобно сразу выйти? Если ему придется сесть за стол, а потом его попросят спеть? По заказу именинника! То тогда он позвонит не раньше семи, а то и восьми вечера!
И чтоб даром не перетруждать свои мозги, затеяла генеральную приборку во всей квартире. Старалась все делать быстро, основательно, изо всех сил. Так, чтобы устать, так, чтобы забыть о времени, так, чтобы не прислушиваться постоянно: не звонит ли телефон. Он и так, поставленный на полную громкость, был бы слышен в любой момент.
Но звонка все не было. Ни в семь, ни в восемь, ни в девять, ни даже в десять вечера. Вообще-то звонки были, но от других: знакомых, друзей, родственников, но только не от него. Мария решила для себя, что будет ждать до одиннадцати, и не больше, а потом пойдет спать. Хотя прекрасно понимала, что вряд ли уснет. К одиннадцати вообще прекратились все звонки. Она решила перемыть весь хрусталь в огромном салонном шкафу, тем самым отодвигая время сна на более поздний срок. Но прошел еще один час, наступила полночь — телефон молчал. К тому времени Мария уже твердо решила: Анатолий потерял листик с телефоном или, что было бы еще хуже, Григорий не хочет звонить категорически. Мало ли что он вбил себе в голову. И неизвестно было, как он расценит инициативу Марии о встрече. Подумав об этом, она впервые в жизни пожалела, что не воспользовалась своей привлекательностью и не применила маленькие женские хитрости и уловки. Он ведь все-таки мужчина. Большой, сильный мужчина. И чувственный. Возможно, даже влюбчивый. Мария усмехнулась своим мыслям: «Еще сутки назад я была совершенно другая, а мне уже кажется, что это было очень, очень давно. Неужели я так изменилась? Да! Ведь я изменила принципам, которых придерживалась прежде! Хочется думать, что это к лучшему и мне во благо! — она взглянула на часы. — Уже пятнадцать минут, как наступило воскресенье. Надо спать!»
И пошла принимать душ. Но дверь в ванную оставила открытой, а вдруг как позвонит! И телефон позвонил! Позвонил в тот момент, когда Мария встала под первые струи теплой воды и уже протягивала руку за шампунем. Она так заторопилась, что чуть не упала, поскользнувшись мокрыми босыми ногами по плиткам пола. Не накинула даже на себя ни халата, ни полотенца, а нагая и мокрая бросилась к телефону. Глубоко вздохнув, сняла трубку:
— Слушаю!
— Доброй ночи! Не слишком ли поздно я звоню? — раздался голос Григория.
— Как для кого. — Мария лихорадочно соображала, что и как говорить. Все слова и фразы, запасенные заранее, вылетели из головы. — Для меня, например, не поздно. Я редко ложусь спать раньше, тем более перед выходным днем.
— О! У вас, значит, более ночной образ жизни! — засмеялся он.
— Да и у вас тоже! — ответила она. — По шуму и музыке, которые я слышу в трубке, у вас там никто и не собирается ложиться.
— А вы одна? — неожиданно спросил Григорий.
— Я? Да! — вопрос ее немного удивил.
— А вам не скучно? — продолжал он допытываться.
— Как сказать… даже не знаю. Наверное, да.
— Не хотите ли тогда к нам присоединиться? — он заговорил быстро, как бы решившись. — У нас тут весело, можно потанцевать. Мы не так уж от вас далеко, я сяду на такси и через десять минут за вами заеду.
Во время его диалога Мария автоматически взглянула на себя в зеркало и чуть не рассмеялась, увидев себя голой, с мокрыми прилипшими волосами, стоящей в напряженной позе с телефонной трубкой. Но это помогло ей немного расслабиться и думать более рассудительно.
— Нет, нет! Я сейчас явно не в форме. Чтобы привести себя в порядок, понадобится вагон времени.
— Жаль, очень жаль! — по голосу чувствовалось, что он действительно расстроен. — Я, конечно, понимаю, что мое предложение, возможно, неуместно…
— Ну что вы, нисколько! — заверила Мария и продолжила: — А давайте лучше встретимся с самого утра. Если вы, конечно, не заняты!
— С самого утра? Конечно, я не занят! — теперь он даже обрадовался. — Значит, встречаемся в шесть часов! Или, может, в пять?
Мария прекрасно поняла, что он шутит, но ей почему-то сразу захотелось согласиться. Но ведь надо соблюдать хоть какие-то приличия, и она тоже попыталась пошутить:
— Боюсь, в это время еще слишком темно, и вы меня попросту не узнаете!
— Но ведь в это время еще светят фонари! — нашелся Григорий. — А я вас, между прочим, только и видел, что при их освещении.
— Действительно, — согласилась она. — В таком случае не менее важно просто хорошо выспаться!
— А хорошо выспаться — это до сколько? — раздался в трубке настороженный вопрос. — Уж не до обеда ли?
— Нет, конечно! — ей опять стало весело. — Я всегда встаю рано. Ну а завтра, так как воскресенье, в восемь-девять утра.
— Тогда назначим встречу на десять! Я буду ждать вас на лавочке возле вашего дома. Договорились?
Она сдержала уже готовое вырваться согласие и спросила с нарочитым сомнением:
— А может, это немножко рановато?
— Да как же рановато?! — загорячился Григорий. — Давно уже будет светить солнце, будут петь птицы и будет прекрасная погода. Как можно сидеть в такую теплую осень дома хоть один лишний час? Да уже с самого утра можно пойти куда угодно!
— Куда, например? — она спросила это с замиранием сердца и почти не дыша.
— Ну… хотя бы… — он явно замялся. — Да мало ли прекрасных и интересных мест в Мадриде! Уж вы-то, как коренная жительница, об этом знаете больше, чем я. Встретимся в десять и решим.
— Мне кажется, вы уговорите кого угодно! — с хитрой улыбкой сказала она в трубку. — Ладно, пусть будет в десять. До завтра! — и уже хотела добавить — только не опаздывайте, но вовремя спохватилась и положила трубку. Только после этого заметила, что дрожит от холода или, скорей всего, от волнения, и отправилась в ванную, где все еще шумела текущая без толку теплая вода.
Ночь была рваной и сумбурной. Мария вбила себе в голову, что может проспать, не услышав будильника. И только когда установила дополнительно будильник на своем мобиле, смогла уснуть.
А что ей только не снилось! Она то просыпалась от невыносимой жары и сбрасывала с себя даже краешек простыни, то, очнувшись от сна и стуча зубами от холода, натягивала на себя и простынь, и одеяло, долго не в силах согреться и уснуть снова.
Самый странный сон ей приснился под утро и хорошо запомнился.
Снилось, что она идет по стене высотой в несколько сот метров и вверху шириной всего тридцать сантиметров. Конца стены не было видно: где-то перед горизонтом пропадал в темно-синем тумане, над которым висели ярко-желтые облака. «Ну и цвета! — подумала она во сне. — Даже в мультиках такого не увидишь!» Оглянувшись назад, она увидела, что стена, извиваясь, уходит вообще за горизонт. Взглянув вниз, удивленно почувствовала, что совершенно не боится высоты, но еще больше удивил ее пейзаж. Слева, на большой глубине, клубилась языками пламени не то лава, не то море какого-то жидкого темно-бордового вещества. По всей его территории беспорядочно стояли цилиндрические трубы метра по три в диаметре и высотой чуть выше, чем сама стена. Вдали трубы образовывали как бы лес, закрывая собой весь горизонт. А справа, еще на большей глубине, чем море, простирались черные выжженные земли, на которых кое-где торчали остатки полуразрушенных строений. И везде, насколько хватал взгляд, не было ни одного пятнышка другого цвета. А под ногами у нее была пыль. Чуть ли не многовековая. Видно, здесь никогда не было ветров. А в этой пыли четкие, свежие следы. Ее следы. Она снова повернулась и увидела, что там следов нет. Значит, пришла оттуда, а идти надо дальше, вперед. И она пошла. И даже вспомнила, что надо спешить, что это очень важно. И пошла быстрей, чуть ли не бегом. Но как еще много надо было пройти! А она уже так устала. Быстрей, еще быстрей! Лишь бы не опоздать, ведь времени так мало!
С этой мыслью Мария и проснулась. Не открывая глаз, хорошенько постаралась запомнить, прокручивая все в повторе. Уж очень сон был красочным и неординарным. И только потом посмотрела на часы: было половина восьмого, но солнышко уже освещало покатые крыши зданий, стоящих напротив ее окон. Хоть она и запланировала подъем на восемь, но решила вставать, резонно рассудив, что уже выспалась и все равно больше не уснет.
Вскочила, надела простенький легкий халатик и пошла на кухню пить кофе и придумывать для себя занятие в оставшееся еще время. Увидела стоящие в вазе яблоки для вчерашнего пирога и решила его все-таки испечь. Как раз, мол, целый час и уйдет. Так и вышло. Уже было почти девять, когда Мария выложила торт на красивое блюдо, накрыла его прозрачной крышкой и аккуратно все прибрала на кухне. Потом сполоснула оба кухонных полотенца и выскочила на балкон развесить их для просушки. Доставая прищепки из прикрепленной к перилам сетки, совершенно случайно бросила взгляд на расположенные возле дома скамейки. И обомлела! На одной из них сидел Григорий! Сидел и перелистывал свой неразлучный словарик. Сообразив, в каком она виде, Мария в панике метнулась в квартиру. И сразу же в испуге подумала, что ошиблась во времени, и побежала сверять часы. Но все показывали одинаково: без двух минут девять. Пытаясь догадаться о причине столь раннего прихода и строя различные предположения, Мария снова украдкой выглянула с балкона. Все лавочки были пусты! Она вышла на балкон и, прогнувшись, осмотрела всю улицу. Никого!
«Ну если у меня уже галлюцинации начались, завтра же пойду к врачу, — твердо решила она, еще раз разочарованно оглядывая все лавочки. — Но не мог же он мне померещиться! Хотя… Если на все это посмотреть моим прежним взглядом, то при моем „странном“, мягко говоря, поведении все может случиться. А может… он сейчас позвонит в дверь? Может, он время перепутал?» И она, как девчонка, побежала в прихожую. Даже взглянула в зрачок. Никого! «Ладно, через час мне все будет ясно», — философски подумала Мария и пошла готовиться к предстоящей встрече. Приведя в порядок прическу и сделав легкий макияж, она все внимание уделила подбору одежды. Куда мы пойдем? Это очень важно! Если он намекал в разговоре по телефону на что-то другое, кроме Парка аттракционов, то значит, я конченая дура. Поэтому надо заставить его высказаться до конца и повести именно туда, куда его подспудно тянет. А для этого надо использовать его отрицание и желание поспорить и мое… хм… хм… умение убеждать. Поэтому она и выбрала парковый вариант одежды. Шикарные бежевые шорты, подчеркивающие ее талию и открывающие стройные и длинные ножки. Изящные сандалии на невысоком удобном каблуке. И модную молодежную блузочку, обтягивающую только бюст и оставляющую открытыми плечи, спину и живот с пупком.
Оценивая себя в зеркале, Мария с удовлетворением отметила, что ей вряд ли кто даст больше тридцати. Если бы… Если бы не эти небольшие темные круги под глазами. Но ведь можно использовать солнцезащитные очки! От них будет тройная польза. Надела. Потом другие, третьи. Наконец, какие-то очень подошли ко всему ее комплекту из тела, одежды и прически. Значит, можно было уже выходить! Но она чуть не запрыгала на месте, когда увидела: еще целых десять минут! Чтобы протянуть время, опять выглянула на улицу: Григорий был! И сидел на той же лавочке, что и час назад.
«Ну вот, можно за ним понаблюдать, — подумала Мария, чуть-чуть отодвигая занавеску. — Вероятно, он пришел слишком рано и отходил куда-то прогуляться. Все-таки радует отсутствие у меня галлюцинаций!» — и умиротворенно вздохнула.
Григорий сидел и писал что-то на маленьком листочке, вероятно, выписывал слова из раскрытого словарика. На нем были черные джинсы и белые легкие кроссовки, похожие, скорей, на туфли. Мощные, широкие плечи обтягивала светло-сиреневая футболка с коротким рукавом, воротничок и кармашек которой были ярко-зеленого цвета. Мария несколько критически оценила его внешний вид, со вздохом подумав, что это не она подбирала ему одежду.
Неожиданно он вскочил, посмотрев на часы и пряча захлопнутую книгу за спину. Его взгляд был устремлен в сторону парадного. Но вот хлопнула дверь, и он снова сел, пристально посмотрев на ее окна. Мария отпрянула от занавески и приложила ладони к пылающим щекам. «Заметил меня или нет? Неудобно все-таки подсматривать! Ладно! Сколько бы еще ни осталось времени — выхожу!» Проверила: есть ли в карманах ключи от квартиры и машины, деньги и кредитная карточка. Немного подумав перед зеркалом в прихожей, выложила ключи от авто и кредитною карточку в ящичек шкафа. Достала оттуда же еще шестьдесят евро и присовокупила к остальным деньгам. Поправила прическу и очки, осмотрела себя придирчиво со всех сторон и вышла.
Когда появилась на улице, Григорий уже к ней спешил с широко открытыми от восхищения глазами:
— Доброе утро! Честное слово, если бы не ждал именно вас, ни за что бы не узнал. Вы выглядите прямо-таки сногсшибательно!
— Доброе утро! А раньше мой вид был хуже?
— Ну что вы! Вероятно, это из-за дневного освещения, а при искусственном у меня, видно, что-то плохо со зрением. Пора заказывать очки.
— Вы вроде еще молодой! — улыбнулась Мария. — Не рановато ли? И… сколько вам лет?
Григорий как-то грустно вздохнул и попытался что-то ответить, но у него получилось нечто нечленораздельное.
— Стесняетесь сказать? — удивилась она.
— Ну, конечно, нет! — стал он возражать, а потом попытался объяснить свою заминку: — Видите ли. Находясь рядом с такой молодой и красивой женщиной, возникает естественное желание тоже быть помоложе и постараться скрыть хотя бы пару годков. Но своими годами я даже горжусь — мне сорок лет. Вернее, не ровно сорок, а с половиной.
— Ну, а мне тридцать пять! — она на мгновенье сняла, а потом снова надела очки. — И тоже с половиной!
— Не может быть! — искренне удивился Григорий. — Вы на столько не выглядите, готов поспорить с кем угодно!
— А на сколько? — и кокетливо повернулась в профиль.
— Ну… — он в задумчивости отступил на шаг, а потом хитро заулыбался: — Года на тридцать четыре! Ну, максимум с половиной!
— О! — в тон ему засмеялась Мария. — Какой комплимент! Вы мне явно льстите! Правда, я надеялась, вы мой возраст оцените чуть меньше, хотя бы на двадцать четыре…
— А разница небольшая, — продолжал улыбаться Григорий. — Наверняка и в двадцать четыре года вы выглядели не менее прекрасно.
— Вот это уже похоже на комплимент! — похвалила она.
— Это не комплимент, а чистая правда! — горячо воскликнул он и, видя иронию в ее глазах, с убеждением добавил: — Я всегда говорю только правду!
— Всегда? — У Марии появилось желание кое-что проверить.
— Всегда! — последовал торжественный ответ.
— Ну тогда ответьте мне: куда вы меня хотели пригласить при ночном телефонном разговоре?
— Э! Так нечестно! У меня просто мелькнула одна глупая идея, и мне даже неудобно о ней вспоминать.
— Вот видите, какова ваша правда! — укорила его Мария, уже прекрасно просчитав в уме, как ей действовать. — К тому же вы еще и трус.
— Я трус? — он даже опешил. — Или я что-то не понял по-испански?
— Вы прекрасно все поняли. Просто боитесь рассказать о том, что меня заинтересовало.
— Да не боюсь я! — сказано это было чуть ли не с отчаяньем. — Просто в подобные места не приглашают женщин… тем более на первой встрече… тем более очень понравившихся… Это даже как-то неприлично!
«Вот упертый! — подумала про себя Мария. — Но все равно добьюсь ответа!»
— Ну и что? Мне хочется знать. Скажите, и я решу: прилично или нет.
— Хорошо! — он смирился. — Я подумал, что неплохо было бы сходить поразвлечься… на аттракционы. Теперь можете смеяться!
— А что ж тут смешного? — с ликованием в душе спросила Мария. — Или вы не любите туда ходить? Я бы, например, покаталась с удовольствием.
— Да и мне очень нравится, но… — он явно не мог поверить, что над его предложением не смеются.
— Ну, раз нравится, почему думаете, что не нравится мне?
— А может, вам бы хотелось пойти куда-то в другое место?
— Куда, например?
— Ну… Да хоть в Прадо!
— В музеи лучше ходить в плохую погоду! Да и была я уже там раз пять.
— Я тоже там, — он заулыбался, — восемь раз был.
— Вот уж поистине правда. — Мария была поражена. — Коренные жители меньше знают о своем городе, чем туристы или приезжие.
— Это естественно. Живя каждый день, с самого детства, среди такого количества памятников и музеев, как в Мадриде, постепенно можно к этому привыкнуть и воспринимать как должное, не вникая в саму суть. А приезжему человеку все интересно, все ново и еще неведомо. Вот, например, в муниципальном музее, что возле метро «Трибунал», есть…
— О! А я там никогда не была!
— Обязательно сходим! — заверил Григорий. — Но в другой раз.
— А сейчас в Парк аттракционов? — с замиранием сердца спросила Мария.
— А куда же еще. Выпьем сначала по чашечке кофе для бодрости и на автобус. Как раз, чтобы к открытию быть в числе первых.
— А разве на метро не проще? — засомневалась она, идя с ним рядом к ближайшему кафе.
— Так ведь десятка не доходит до станции «Батан». Ведутся работы по реконструкции метро. А на автобусе мы доедем всего лишь с одной пересадкой.
— Как мне стыдно, — призналась она откровенно. — Вы знаете, что делается в Мадриде, лучше меня. Хотя, конечно: на работу в машине, с работы в машине…
— У вас есть машина? — спросил Григорий и, видя недоумение на ее лице, пояснил: — Тогда вы шли с сумками пешком.
— А! — она поняла, что Григорий как-то внутренне весь напрягся. — Старый драндулет, еле ездит и давно пора на свалку, но… А тогда вечером негде было припарковаться, пришлось идти за тридевять земель, — после этих слов заметила, что он немного расслабился, и подумала: «Пока не стоит ему рассказывать ни о еще двух шикарных авто, ни о фирме. Как-то он неадекватно себя ведет, желательно выяснить причину этого и поосторожней!»
Они сели за столик и сделали заказ официанту. Возле них стояла бетонная клумба с прекрасными цветущими гиацинтами, и Мария решила выяснить еще один интересующий ее вопрос.
— Вы любите цветы?
— Конечно, люблю! — заверил Григорий, но, поняв ее вопросительный взгляд, немного замявшись, продолжил: — Но мне не нравится, когда их срезают. В натуральном виде они гораздо естественней и правильней.
У Марии внутри все защемило, и на глазах выступили слезы.
— Мне тоже! — призналась, радуясь, что на ней темные очки. — Всегда любила, когда дарят в горшочках.
— О! Я заметил! — похвастался он. — У вас в доме очень много зелени, да и на балконе целый розариум.
— А попробуйте угадать, какие цветы мне больше нравятся?
— Белые розы! — не задумываясь, выпалил Григорий.
— Точно! — она даже не удивилась. — А почему вы так решили?
Он загадочно улыбнулся и сделал паузу перед ответом:
— В вашей квартире полно картин с этими цветами. Да и не только картин.
— А!.. — разочарованно протянула Мария, удивляясь его наблюдательности. — Мне показалось, вы угадали.
— Может, и угадал, — согласился Григорий. — Но все замечать тоже очень полезно. Но если честно, то когда я на вас смотрю, у меня сразу же возникает непроизвольное сопоставление вас с роскошнейшей белой розой. Величественной и надменной, строгой и с шипами, но такой теплой, бархатно нежной и… немножко беззащитной.
— Ну, не такая уж и беззащитная! — пробормотала чуть слышно растаявшая от удовольствия Мария.
— Верю! — засмеялся Григорий. — Наоборот, возле вас я себя чувствую в полнейшей безопасности.
— Неужели? — усомнилась она.
— Да, правда, — признался он. — В последнее время я прямо места себе не находил. А сейчас мне как-то хорошо и спокойно. Появилось какое-то чувство умиротворенности, что ли. Вы на всех так благотворно влияете? Мне возле вас даже кофе кажется чудеснейшим.
— Не преувеличивайте! — внешне застеснялась Мария, зато внутренне загораясь от радости. — Это просто оттого, что в нас много общего. Я ведь, между прочим, очень закомплексованный человек, а с вами мне легко и свободно. Возможно, это оттого, что нам обоим нравятся увеселительные аттракционы?
— Возможно, — он согласно закивал головой. — Сколько себя помню, для меня это был сплошной праздник, когда удавалось дорваться до какой-нибудь качели или карусели. Я не слезал с них часами, и меня стаскивали буквально силой. Бабушка мне даже грозила: «Ума, мол, не будет, весь на качелях разболтаешь!» Может, и вправду: я ведь уже в таком возрасте, а во всем мире обо мне еще не знают. Видно, мало осталось, ума-то!
— Это та бабушка, что искала вас поздними вечерами?
— Да! Она, родненькая! А когда подрос, — продолжал Григорий, — не пропускал ни одного приезжего луна-парка. Наш город хоть и большой, но своего комплекса долго не имел. Это сейчас уже довольно много понастроили в центральном парке, а тогда… И в цирк очень любил ходить. На каждую новую труппу по несколько раз. Это было так здорово! Особенно клоуны. Я до сих пор с уверенностью считаю их главным гвоздем любой цирковой программы. А вы любите цирк?
— Люблю, очень, — почему-то с печалью произнесла Мария, вспоминая, как они часто ходили на представления вместе с Хоссе. Потом улыбнулась: — И тоже в первую очередь клоунов!
— К своему стыду, — вздохнул он, — сколько времени здесь, но еще ни разу не посетил ни одного цирка. Хоть и часто видел высокие шпили шатров возле стадиона Винсенте Кальдерон.
— Сейчас осень, и опять начинаются гастроли, — напомнила она.
— А вы составите мне компанию на ближайшей премьере? — на одном дыхании спросил Григорий.
— Да! — просто ответила Мария.
— Я буду помнить, что вы дали согласие! — пообещал он обрадованно. — Надеюсь, не передумаете?
— Посмотрим, как вы будете себя вести! — и кокетливо повела плечами.
— А как… надо… мне себя вести? — растерялся Григорий.
— Естественно! — сказала она нравоучительным тоном. — Если появилось желание идти в парк, не скрывайте этого, будьте откровенны.
— Ну так… — он широко открыл глаза, показывая свое недоумение. — …Мало ли какие желания у меня появятся!
— Вот мне уже и судить об этом, мне ведь виднее, — видя, что ее собеседник продолжает на нее пялиться, засмеялась: — А на аттракционы мы все-таки идем?
— Конечно! — он вскочил, подзывая официанта и расплачиваясь. — Хоть моя одежда и не соответствует выбранной нами прогулке, но ничего не поделаешь. Итак, вперед, только вперед!
Он бережно взял ее под руку и повел к известной ему остановке автобуса. А на Каса де Кампо вовсю еще царило лето. Не бывавшая здесь давно Мария сразу заметила немалые новшества. Больше всего ей, да и Григорию тоже, понравилось «Торнадо». Они проехались на нем раз пять или шесть. И когда они, под гудение колес и моторов и свист несущегося навстречу ветра, делали мертвые петли, Мария визжала от удовольствия и страха вместе с остальными ликующими посетителями. В эти моменты Григорий держал ее за руку, как бы стараясь придать бодрости и уверенности, и отпускал ее только тогда, когда они сходили на землю.
А когда они спускались на огромном круге по каменистому желобу, заполненному несущейся вниз водой, то даже прикрыл ее, обняв за голову и прижав к груди, когда коварная струя воды, бьющая откуда-то сбоку, готова была облить Марию. В результате она осталась почти сухая, а он вымок с ног до головы. Смеясь над этим, они решили немного подсохнуть, а заодно и перекусить, удобно расположившись за одним из многочисленных столиков, стоящих у кафе в зоне отдыха. С аппетитом уплетая бутерброды с ветчиной и сыром, они договорились обращаться к друг другу на «ты». Инициативу в этом вопросе, конечно же, опять проявила Мария. Григорий сразу же принял ее предложение, согласившись, что так удобней.
— Мне сейчас даже кажется, что я был глупый, как ребенок, когда стеснялся тебя сюда пригласить. Я вижу, тебе здесь тоже очень нравится.
— Ну, еще бы! — она запила еду горячим бульоном. Потом добавила многозначительно: — Мне бы да не понравилось то, что я обожаю!
— И еще мне кажется, — продолжал Григорий, — что все это происходит не со мной, что все это как в сказке или как в каком-то сне.
— Ой! А мне этой ночью тоже сон приснился, — вспомнила Мария. — И очень дивный.
— Так ведь я же лучший в мире толкователь снов! — хвастливо воскликнул он. — Давай-ка, рассказывай!
После того, как она все рассказала, он еще долго выпытывал мельчайшие подробности о цвете, высоте и пейзажах. А потом выдал свой вердикт:
— Это к письму!
— Какому? — удивилась Мария.
— Ну, я не знаю, к какому, но сто процентов — к письму. По всем признакам! Без сомнения!
— Но я получаю много писем…
— Значит, будет какое-нибудь особенное, неадекватное.
— Хм… Ладно, подожду, — и спохватившись: — А когда оно придет?
— В очень непродолжительный отрезок времени. Терпение твое не истощится чрезмерным ожиданием! — голосом оракула изрек Григорий, заметив, что Мария еще хочет о чем-то спросить, укорил: — Может, вы, сеньора, желаете еще и знать, что в этом письме написано? Ну, это уже слишком! Даже лучшие толкователи не могут знать всех подробностей.
— Ладно, ладно! — засмеялась Мария. — Удовлетворюсь тем, что узнала. Просто я люблю все выяснять до конца, тем более что мне представилась возможность пообщаться с лучшим в мире толкователем.
— Смейся, смейся! Только когда придет письмо, обо мне не забудь, а сделай соответствующую рекламу среди своих подружек и знакомых. Еще гордиться будешь, когда увидишь, как ко мне валом народ попрет.
— И ты будешь деньги загребать лопатой… — в тон ему продолжила Мария.
— Нет, не лопатой! — он перешел на заговорщицкий шепот. — Лучше бульдозером! — и он развел руки, как бы показывая ширину ковша.
— Ого! — одобрила Мария. — Пусть только письмо попробует не прийти!
— Придет, придет! — заверил он. — Никуда от тебя не денется! Ты лучше думай, куда сейчас пойдем, на какой аттракцион.
— А ты угадай! — Мария решила продолжить свои эксперименты. — Ты ведь лучший в мире толкователь, а возможно, что и предсказатель.
— А как это? — насторожился он. — Это ж нереально!
— А давай попробуем? И чтобы было без обмана и интересней, я буду писать название, а ты будешь отгадывать, — она быстро что-то написала на салфетке. — Теперь закрой глаза, вот так, расслабься. Прекрасно! И слушай, что тебе подсказывает твое подсознание. Итак — что?
Григорий ожесточенно зачесал в затылке и открыл глаза:
— У меня почему-то два варианта. Подсознание мне говорит одно, а умом чувствую другое.
— Хорошо! Давай проверим оба мнения, и ты будешь знать, к какому в первую очередь прислушиваться. Говори!
— Ладно! — посмеиваясь, согласился он. — Первое — замок страха; второе — иллюзион.
Мария развернула салфетку и дала ему прочитать.
— Замок страха! Ну надо же! — замотал ошарашенно головой Григорий, а потом радостно хлопнул себя ладонью по лбу: — Совпадение!
— Не спорю! — согласилась Мария. — Попробуем дальше, — она опять что-то написала. — Только теперь прислушивайся к подсознанию. Проверим его еще раз. Так… расслабился… Говори!
— Падение с вышки… Ну, это вряд ли! — но когда Мария торжественно развернула сложенный листочек, воскликнул: — Ух, ты! Угадал!
— Попробуем еще! — настаивала она. Он опять угадал, потом еще и еще раз. Он уже не закрывал глаза, подозревая, что она пишет другие бумажки и просто показывает ему нужную. Но угадал и в следующий раз.
— Шесть из шести! Поразительный результат! — от всей души радовалась Мария, прекрасно осознавая свою в этом заслугу. Потом попыталась придать своему голосу авторитетность. — По-моему, Григорий, ты явно не там работаешь.
Он несколько минут в задумчивости перебирал исписанные салфетки, а потом высказался, да так, что Мария внутренне испугалась, хоть внешне осталась веселой.
— Здесь что-то не так. Ты используешь какой-то трюк, мне непонятный, или какие-то знания, мне неподвластные, и мне это не нравится. Очень не нравится! «У него же сильнейший разум, гитодуальный! — вспомнила, ужаснувшись, Мария. — Он все-таки очень умный, и ему смертельно претит чувствовать себя марионеткой, он этого никогда не позволит. Мне кажется, я слишком рано перехожу запретную черту. Он ведь еще не „мой“!» И, чтобы замять происшедшее, она засмеялась:
— Все очень просто: каждый раз ты смотрел на этот огромный план всего парка и выбирал название, а мне оставалось только точно проследить за твоим взглядом.
— А-а! — протянул он, удивленно приподнимая брови. — В таком случае хочу тобой восхититься: ты прекраснейший физиономист, — а потом вскочил и подал ей руку. — Ну что ж! Список у нас есть, тогда вперед, по плану?!
— Вперед! По намеченным ориентирам! — подхватила Мария, и они побежали к Замку страха. «Все-таки он что-то заподозрил, — переживала она на ходу. — Придется быть поосторожней. И начать длительною осаду этой крепости, — она про себя улыбнулась: — А крепость должна пасть! Потому что внутри — мои сторонники и единомышленники. Я в этом уверена!»
Остаток дня прошел весело, а вечер вообще получился упоительным. Они долго гуляли по ночному Мадриду и рассказывали друг другу интересные моменты из истории того или иного здания или памятника. Григорий просто поражал Марию своими знаниями в этой области, и она была бессильна даже сравниться с ним.
— Ты вполне можешь быть гидом. Откуда ты столько знаешь? — удивлялась она.
— Ну, во-первых, я тебя специально веду по тем местам, о которых мне что-нибудь известно. А во-вторых, все эти два года, где бы мы ни работали, я всегда интересовался прошлым того района у каждого попадающегося мне испанца. И всегда находились люди, знающие что-то интересное. Вот, например, эта картинная галерея, видишь вывеску? — они как раз проходили по улице Беларде. — Так в ее помещении во времена Наполеона находился военный госпиталь, который посещал неоднократно сам император.
— Так, выходит, этому зданию уже… — она начала подсчитывать в уме.
— Да! Более двухсот лет! — подтвердил он.
— А как же этот дом до сих пор не рухнул? — она недоверчиво осматривала здание, освещенное уличными фонарями до самой крыши.
— Фактически весь каркас здания уже заменен. Вынимаются старые деревянные балки, а на их место вставляются металлические тавры и швеллера. Потом накрепко сваривают между собой, и готово! Еще лет триста простоит.
— Древесина наверняка уже полностью сгнила?
— Только в местах постоянного соприкосновения с водой, а где сухая — в идеальном состоянии. А как пахнет! Особенно когда пилишь.
— Лучше, чем новая?
— Намного лучше! — подтвердил он.
— А почему? — продолжала допытываться Мария.
— Более двухсот лет назад деревья обладали гораздо большим количеством живицы и смолы. Это-то и помогает древесине прекрасно сохраняться и иметь резкий, душистый запах.
— Как интересно тебя слушать! — призналась она.
— Я — что. Ты бы послушала одного испанца, который здесь с нами работал. Какой человек! — Григорий с восхищением покачал головой. — Мы его называли не иначе как маэстро дон Эладио. Вначале наш мастер представил его как вредного и крикливого старикашку и советовал вообще с ним не общаться. Хорошо, что мы этот совет игнорировали. Да, дон Эладио шумный человек, но какой душевный и добрый. Как он умел преподнести и заинтересовать нас своими знаниями. Он ведь один из лучших спецов по подземным артериям Мадрида. Бывало, он спускался в колодец, в одном из близлежащих домов, с одной только карбидной лампой. А вытягивали мы его веревкой где-нибудь посреди проезжей части, за несколько улиц отсюда, в точно указанном им месте. Я всегда буду восхищаться его любовью к Мадриду и теми знаниями, которыми он пользовался! Да и с нами щедро делился.
— А где он сейчас?
— Не знаю, — сокрушенно вздохнул Григорий. — На фирме его недолюбливало начальство и страшно боялось. Он всегда говорил только правду, даже шефу. А ведь не всем это нравится… И Эладио ушел. Но я уверен, такой человек всюду на вес золота. Наверняка где-то работает. Там и труд его оценят надлежащим образом.
Они вышли к центральному зданию трибунала. В сквере, напротив, сидели шумные компании молодежи, пьющие кока-колу и пиво из огромных пластиковых стаканов. Слышался смех, хруст чипсов и шелест кульков с бутербродами.
— Как тебе хорошо! — пожаловалась Мария.
— В каком смысле? — не понял Григорий.
— Ты можешь долго не есть! — она похлопала его легонько по животу. — А я вот зверски проголодалась.
— Это я-то могу не есть? — возмутился он. — Да я голоден, как волк! А тут еще эти, — он кивнул в сторону трапезничающих. — Своими чипсами аппетит нагоняют.
— Так давай и мы купим что-нибудь пожевать.
— Увы! Признаю с прискорбием и стыдом: мои денежные запасы исчерпались.
— К сожалению, и мои тоже! — не моргнув глазом, солгала Мария, незаметно нащупывая нерастраченные деньги в кармане шорт. И вдруг невинно спросила:
— А ты любишь яблочный пирог?
— Обожаю! — зарычал Григорий.
— Я вчера испекла для гостей, а они не пришли. Не пропадать же ему! Пошли, попробуем?
Он озадаченно покрутил головой, будто пытаясь от чего-то избавиться. У него явно ничего не получалось.
— Так ведь метро не ходит, а мне с утра на работу… — он выглядел слегка растерянным.
— Поедим пирога, а потом я тебе одолжу денег на такси.
— Одолжишь? — переспросил Григорий.
— Ты извини, но я и так еле свожу концы с концами. — Ей начинало нравиться врать, тем более что заметила в глазах Григория сочувствие и понимание. — И наверняка ты отверг бы мою безвозмездную помощь. А?
— Конечно! Ты ведь женщина. Тебе намного трудней заработать.
— Тогда чаще шаг, нам уже недалеко до горячего чая и сочного яблочного пирога.
— Меня гнетет смутное подозрение, — в раздумье заговорил Григорий, приноравливаясь к быстрым и частым шагам Марии и пытаясь идти с ней в ногу, — что весь день, о чем бы я ни подумал, все тут же исполняется. Иногда я даже не успеваю высказать свое желание вслух. Мне думается, это очень странно.
— Пусть думают кони, у них головы большие! — пошутила она. — А мы будем просто радоваться жизни. Договорились?
— Попробуй с тобой не договорись! — нарочито пробурчал Григорий. — Ты тогда ни пирога не дашь, ни денег не одолжишь!
— На что только не идут мужчины, — притворно ужаснулась Мария. — Лишь бы вкусно поесть.
— Да, да! Голод не тетка! — сочувственно поддакнул он и впервые обнял ее за талию. Мария почувствовала тепло, исходящее от его большого тела, и сделала то же самое, пытаясь плотнее к нему прижаться. Ей стало так хорошо, что она молчала все время пути до самого дома. А Григорий завелся и стал рассказывать про северные сияния и длинные полярные ночи. «Господи! — думала Мария. — Где он только не побывал!»
Зайдя в квартиру, Мария, повела Григория сразу в салон.
— Присаживайся, я поставлю чайник и принесу пирог.
— Так и я с тобой, помогу. Да и удобнее на кухне. Не надо носиться взад-вперед. Сорить! У тебя здесь вон какая идеальная чистота. Прям ходить боязно.
— Садись, садись! — довольная похвалой, Мария силой усадила его на софу. — На кухне я принимаю только раненых, чтобы перевязать и дать попить. А ты уже здоров.
Он, сидя, взял ее за руку и держал, не отпуская.
— А с чего ты взяла, что я здоров? Я очень тяжело ранен…
— И куда же, если не секрет? И как именно тяжело?
— Ну, конечно, кровь не хлещет наружу и ткань не повреждена… Но уж очень, очень беспокоит. Тем более что рана не одна. Одна вот здесь, — он указательным пальцем ткнул себя в лоб. — А другая, — он приложил ладонь к сердцу, — тоже очень болит.
— Как жаль! — она смотрела сверху вниз прямо ему в глаза. — Может быть, есть какое-нибудь лекарство для твоих ран?
— Не знаю. Может быть…
Но в этот момент наклонившаяся Мария прервала его поцелуем в губы. Через мгновенье, чуть оторвавшись, она спросила:
— Такое лекарство подойдет?
Вместо ответа Григорий резко притянул ее за талию, усаживая на колени, и, запрокинув ей голову, впился губами в ее губы. Его руки страстно и нежно стали скользить по ее телу, пытаясь одновременно охватить все. Мария не сопротивлялась, а даже наоборот, стала падать спиной на мягкие подушки софы и потянула его за собой. Он продолжал ее обнимать и еще больше усилил поцелуй. В этот момент Мария увидела его глаза и даже испугалась.
Какая в них отражалась борьба! Жуткая и непримиримая! И тут же Григорий, тяжело дыша, оторвался от ее губ, с трудом отпустил ее из объятий и, словно воин, оглушенный взрывом на поле боя, грузно пошатываясь, встал на ноги. Мария с недоумением и чуть ли не с обидой смотрела, как он потер свой лоб и щеки ладонями. Потом, еле сдерживаясь от переполняющего его волнения, заговорил вполголоса:
— Мария-Изабель! Ты не представляешь, как ты мне нравишься и как я тебя желаю! Я просто с ума схожу! Все внутри меня кричит, что я дурак, трус, и еще куча совсем нелестных для меня эпитетов. Я страстно хочу быть с тобой, и у меня бьется лишь одна мысль: «Не смей уходить!» Но… — он встал на колени возле лежащей Марии и нежно-нежно поцеловал ее в плечо. — Я сегодня сам не свой. Не могу всего понять… Все как-то нереально. Все немного не так. Возможно, это оттого, что я привык всегда брать инициативу только на себя… Не знаю… Но я раньше никогда так себя не вел. Не в смысле самих действий, нет! А в смысле самих мыслей, побуждающих к этим действиям. И меня это даже пугает. Мне кажется, я стал терять над собой контроль. И не могу найти этому объяснений. Поэтому я должен сейчас уйти. Если ты не сон и не сказка, то ты всегда останешься явью в моей жизни. И если те чувства, которые возникли между нами, настоящие, то мне нечего бояться нанести тебе смертельную обиду своим уходом. Я хочу все тщательно обдумать и разобраться в первую очередь в себе, — он еще раз поцеловал ее в плечо и встал, тяжело вздохнул. — Ты будешь со мной говорить, если я позвоню тебе по телефону?
Вместо ответа Мария отвернула голову и уставилась в стенку, всем своим видом как бы показывая полнейшее безразличие к происходящему. А через минуту молчания вообще закрыла глаза. Если бы могла, то закрыла бы и уши. Что бы только не слышать шаги уходящего Григория и шум закрывшейся за ним двери. В голове у нее не было ни единой мысли, и во всем теле было только одно чувство — чувство страшного опустошения и бессилия.
Она так и уснула, ничего не соображая и ничего не думая. Организм задействовал защитные механизмы, заставляющие и тело, и мозг выключиться из работы на сверхрежиме и перейти на режим спасительного сна. Но какие-то клеточки мозга все-таки продолжали бодрствовать, потому что утром Мария проснулась с мыслью: «Он же ушел без денег!» — и тут же другая мысль: «Так ему и надо, пусть идет пешком!», а потом: «Какая же ты жадная!», и Мария начала спорить сама с собой: «Я жадная?! Я просто экономная!» — «Ты?! Да ты нищенкой готова притвориться, лишь бы обчистить карманы тяжело работающего трудяги!» — «Я делала это совсем с другим расчетом!» — «Но в результате добилась, чего желала, — оставила его без единого сантима». — «Ничего с ним не случится, еще заработает!» — «Пока он шел пешком, наступило утро! Он же может не успеть на работу, и его выгонят! Из-за тебя!» — «Подумаешь! Велика беда! Пойдет в метро и будет бреньчать на гитаре. Еще больше заработает! Потом даже спасибо скажет!» — «Тебе спасибо?! Это он скажет, когда ты ему в шапку мелочь кидать будешь?!»
Мария даже вскочила от такого обвинения и побежала к зеркалу, чтобы увидеть, с кем она спорит. Но в зеркале было только одно отображение, и в голове тоже осталась только одна мысль: «Дура я дура! Что же мне теперь делать?»
А пора было идти на работу. Но как ей этого не хотелось! Впервые в жизни она пыталась придумать причину, в первую очередь, конечно, для себя, чтобы остаться просто дома. Но как она ни напрягала свой интеллект, все равно на переднем плане маячила одна, самая главная причина: у Григория был только номер ее домашнего телефона. Осознав этот факт, внутреннее естество попыталось взбунтоваться: «Где же моя гордость?! Как я могла так низко пасть?! Я себя не узнаю! Все! Иду на работу!» Но прошло несколько минут, а она как сидела возле телефона в салоне, так и не сдвинулась с места.
«Гордость… — думала она. — Почему я должна к ней прислушиваться? Почему я должна на что-то или кого-то оглядываться? Я сейчас уже другая. Я борюсь за себя, за свое счастье! И, наоборот, я не буду собой гордиться, если не добьюсь своего. И не пала я низко. Наоборот, возвысилась! Уверена, я стала выше. Перешагнула тот барьер, за которым человек живет только для себя, и взлетела туда, откуда могу пожертвовать чем угодно, лишь бы милый, желанный „мой“ человек мог ко мне прикоснуться, мог меня видеть и слышать. Да! Со стороны чисто женской подобного отношения ко мне я не могла ни предвидеть, ни предположить. Еще ни один мужчина не в силах был от меня оторваться, если я ему давала возможность для сближения. Ни один! А Григорий? Как ему удалось вырваться из двойных тисков? Ведь мы держали его вдвоем. И крепко держали! Но… он ушел. Я даже не допускаю такой мысли, что навсегда, но ушел. И как его вернуть? Он ведь утверждал, что инициатива всегда исходила от него. Как это можно использовать? Не знаю… Ждать? Пока он ее проявит? И сколько? День, два, неделю… стоп, стоп! Если больше, я просто сойду с ума. Надо что-то придумать! Срочно! Но… в первую очередь перезвоню на работу. Скажу, пусть меня не ждут, у меня дела, могу даже сегодня не прийти… Так, сделано! Дальше! Что там у нас на улице? Ага! Уже все работают, ведь у них на час раньше начинается рабочий день. Прекрасно! Значит, пора выпить кофе. И кстати, там очень удобный вид из углового кафе. Вперед!»
И через четверть часа Мария, как всегда элегантная и подтянутая, выпорхнула на улицу и пошла туда, где должен был находиться Григорий. «Все равно он сейчас не позвонит, его не отпустят. Но ведь у него есть мобиль! Хочу надеяться, он им не будет пользоваться в рабочее время. А теперь главное — незаметно зайти в кафе!»
И она, подойдя к нужной улице, осторожно выглянула из-за угла. На лесах никого не было видно. Воспользовавшись этим, перебежала дорогу и вошла в кафе, так и не сводя взгляда с ремонтируемого дома. Ее никто не заметил. Заказав кофе и круассан, уселась за столик, который был будто бы специально предназначен для шпионов. Попросив вдобавок еще и утреннюю газету, Мария вообще стала похожа на засидевшуюся посетительницу, лениво перелистывающую страницы и выискивающую последние светские новости. А все ее внимание было сосредоточено на доме. Вот кто-то вылез из окна на втором этаже и стал продолжать работу, недоделанную лысым усачом в субботу. А вот и он сам появился, прикурил у напарника и пристроился работать рядом. Вдруг из темнеющего портала вышли «нечесаный» мастер и Анатолий. Если бы не патлатый усач, Мария бы вскочила и позвала Анатолия, но ей не захотелось сейчас опять видеть неприятные, бегающие глазенки, и она осталась сидеть. Мастер сел в автомобиль, стоящий напротив входа, и перепарковал его через несколько машин вперед. На освободившееся место Анатолий тут же наставил с десяток мешков с мусором и скрылся в здании. А «нечесаный», покрутившись под лесами и оглядевшись, юркнул в близлежащий бар и минут через десять вышел оттуда с зажженной сигаретой и с покрасневшим до неприличия носом. Прокричав что-то в подъезд, сел опять в свое авто и уехал. И буквально через минуту после этого подъехал контейнеровоз, сразу перекрывший движение в попутном направлении. Водитель выскочил и обратился к работающим на оббивке штукатурки. Те долго не могли ничего понять по-испански и в конце концов беспомощно развели руками. Даже сквозь сигналы скопившихся на перекрестке машин слышно было, как ругается недовольный водила контейнеровоза. И тут вышел Григорий. Он был в облегающей по фигуре синей спецовке и черной шапочке с противосолнечным козырьком. Сказав пару фраз разгневанному водителю, который сразу же успокоился и даже заулыбался, Григорий за несколько секунда очистил заставленное Анатолием место, попросту хватая одновременно каждой рукой по мешку и отшвыривая их на тротуар под самую стену. За это время водитель стал сдавать чуть вперед, а потом сбросил пустой контейнер возле расчищенного места. Григорий подал ему деньги прямо в окно двери, попрощался и, вернувшись к контейнеру, оперся спиной в один его край. «Он что, толкать хочет?» — не поняла Мария. Да, он толкал! Да еще как! Сигналящие водители других машин, в нетерпении ожидающие, пока освободится проезжая часть, вдруг как-то сразу поутихли, и по их ставшим совершенно равнодушным лицам можно было подумать, что им некуда больше спешить. А Григорий, переходя от одного края к другому, затолкал контейнер вплотную к тротуару и забежал в подъезд. «Какой силач! — вздрагивая, подумала Мария. — Даже никого не позвал на помощь!» Еще через минуту вышел Анатолий и стал высыпать мусор из мешков в контейнер. Но только Мария решила, что представился удобный случай его окликнуть, как сверху спустились «молотобойцы». Похлопав товарища по плечу, они показали на часы и махнули в сторону Марии. Она тоже непроизвольно взглянула на циферблат: было ровно десять утра. Видно было, что они звали куда-то Анатолия. А тот вначале не хотел идти. Прокричал что-то в темноту парадного, долго прислушивался, а потом, безнадежно махнув рукой, присоединился к товарищам, уже начавшим переходить дорогу. И шли они в кафе, где сидела Мария. «Вот и прекрасно! На ловца и зверь бежит! — она сразу воспряла духом. — Главное сейчас выведать как можно больше и что-то срочно придумать экстраординарное. Но что?!» — и заулыбалась вошедшему Анатолию:
— Доброе утро! Вот так встреча!
— Доброе утро! — он ее сразу узнал и тоже заулыбался: — У нас перерыв на завтрак, решили выпить по пивку. Жара сегодня опять будет неимоверная.
— Присаживайтесь со мной, а то мне скучно, — видя, что он колеблется, предложила: — Я с вами тоже пива выпью, за компанию, — и сразу же заказала два пива бармену.
Анатолий извинился перед своими товарищами, и те, посмеявшись, ушли в дальний угол стойки, а сам подсел к Марии.
— Только с одним условием: сегодня я плачу!
— А я и не спорю, — вдруг у нее мелькнула коварная идея, и она сделала грустное лицо. — Тем более сегодня.
— Сегодня? — не понял он.
— Ну да! Возможно, завтра я уже найду работу, новую, и будет полегче. А сегодня мне как-то грустно и хоть читаю в газете предложения о работе, но для меня ничего нет.
— А кто вы по специальности? — он явно проникся участием.
— Швея… ну и портниха тоже…
— Неужели так трудно найти работу? — в его глазах читалась озабоченность.
— Да нет, думаю, что за неделю, две обязательно что-нибудь найдется. Но… Кто может все предсказать? Пожалуй, никто!
— А вас что, выгнали? — продолжал допытываться Анатолий.
— Ну, что вы! Все намного банальнее. Наша шеф развалила все предприятие, влезла в долги и теперь вынуждена все продавать, и, естественно, при этом пропали все рабочие места, — а про себя с ужасом подумала: «И я, как шеф, могу скоро докатиться до подобного, если не буду ходить на работу!»
Видно, на ее лице отразились все мысли, потому что Анатолий с чувством стал ее успокаивать:
— Да не переживайте вы так! Все будет хорошо! Вот увидите. Попейте лучше пива… Или, может, лучше взять ликер или коньяк? Очень успокаивает, даже врачи рекомендуют!
— Спасибо, не надо! Вы ведь сами обещаете жару, а потом предлагаете коньяк.
— Так ведь чуть-чуть…
— Да и не расстроена я уж так слишком. Сейчас здесь отдохну немного и пойду домой делать уборку. А после обеда побегу по агентствам, буду подыскивать для себя варианты. Вы лучше расскажите, как у вас дела, как там Григорий поживает?
— У меня все нормально. Вчера, как обычно, целый день отсыпался, вечером телевизор, и все. Опять спать. А Григорий… — он озабоченно зацокал языком, пытаясь не то обозначить состояние последнего, не то подбирая слова из своего небольшого запаса испанского. — Как вам сказать… А что именно вас интересует?
— Ну, что он делает? Пишет ли новые песни? Встретился ли он уже с певцом, Саша Баланов его вроде зовут?
— Даже не знаю, что ответить. Вчера он должен был встретиться с этим самым Сашей, но так и не пришел. Тот его ждал у наших общих знакомых. А где был — вообще ничего не говорит. Я даже думаю, что он эту ночь здесь, на работе спал. На верхнем этаже одна комната осталась меблированная. Видно, что не выспался, и ходит с утра злой, как черт. Даже с ним поговорить не могу толком. Только и делает целое утро, что достанет мобиль из кармана, словно позвонить хочет, а потом опять прячет.
Тысячи мыслей пронеслись в голове Марии за эту минуту. И то, что он, хитрый, никуда пешком не шел; и что всю ночь он был недалеко, рядом; и почему он расстроен? (ну здесь вроде все понятно — от такой женщины ушел!); и, самое неожиданное, что он может позвонить в любую секунду.
Марию бросило в жар, и она почувствовала, как лицо ее покраснело не то от стыда, не то от переживаний. Анатолий это явно заметил и очень подозрительно всю осмотрел. Потом, отпив пива, проговорил вполголоса:
— Не слишком ли я много болтаю. Он ведь запросто может и голову оторвать. А кстати, он вам позвонил тогда, в субботу?
— Да. И спасибо вам, что передали ему мой телефон.
— Не за что! — и дальше продолжал вопросительно смотреть на Марию. Она поняла, что следует рассказать о звонке.
— Мы с ним договорились встретиться, когда у него будет свободное время. Он тогда мне еще раз позвонит.
Анатолий достал сигареты, предложил Марии.
— Спасибо, я не курю.
— Как хорошо! — похвалил он, прикуривая сам. — А я вот никак не брошу. Понимаю, что вредно, но никак силы воли не хватает.
— А Григорий курит? — спросила она, хоть и была уверена, что нет.
— Курит. Но очень мало: одну, две сигареты в день, и то не всегда.
— А раньше он больше курил? — она была удивлена.
— Нет. Он всю жизнь больше балуется, чем курит. Говорит: люблю получить удовольствие от хорошей сигареты — после вкусного обеда или отличного коньяка не спеша попускать дымок.
— Я думала, это у него давно… — разочарованно протянула Мария и тут же пояснила: — Ну с тех пор, как изменил свою жизнь и решил приехать в Испанию.
— Нет, нет. Он больше консерватор по натуре, свои привычки и симпатии он не меняет. Ну, по крайней мере, насколько я знаю.
В этот момент к нему подошли товарищи по работе:
— Пошли, дружище, работа не ждет! — и направились к выходу.
— Работа не женщина, всегда ждать может! — удачно сострил Анатолий им вслед, но тоже встал. — Рад был вас видеть и с большим удовольствием бы еще поболтал, но… не хочу, как и вы, искать новое место работы! — и, засмеявшись, пожал ей руку. — А вам желаю удачи и найти работу в сто раз лучше прежней. Всего хорошего!
— Спасибо! И вам всего наилучшего.
Анатолий расплатился за пиво и, еще раз махнув рукой, побежал на работу и вслед за коллегами вошел в глубь здания.
Мария решила, что сейчас лучшее время уйти, пока ее никто не видел. К тому же теперь она гораздо больше надеялась на ожидаемый звонок по телефону. Хоть ей и было немного стыдно за свою несусветную ложь, но в то же время она была собой довольна. Григорий не такой человек, чтобы остаться совсем равнодушным к ее теперешнему положению. Потом, конечно, будет тяжело выпутаться, но сейчас главное, чтобы он пришел. И Мария, заходя к себе домой, уже придумывала новые легенды и варианты, если то, что она преподнесла Анатолию, не дойдет до Григория или, еще хуже, тот не обратит на это внимания.
В квартире первым делом подошла к зеркалу: «Надо будет сменить прическу: что-нибудь попроще, по-домашнему! — Она услышала, как зазвонил телефон. — Конечно же, это еще не Григорий. Невозможно за это время узнать все новости. Наверняка с работы. Отвечать или нет? Лучше ответить, а то будут названивать все время, отвлекать без толку. Заодно скажу, чтоб не смели меня беспокоить!» — решительно сняв трубку, собралась чуть ли не ссориться:
— Слушаю!
— Мария, привет! — это был голос Григория! — Что у тебя случилось?
— А, это ты? — ну и быстро же он позвонил! — Привет! — и замолчала.
— Так что у тебя случилось? — продолжал он допытываться.
— Да ерунда, ничего страшного, буду менять работу, вот и все. А почему ты так интересуешься?
— Ну, как почему? — он секунд двадцать просто дышал в трубку. — Переживаю за тебя. Мне кажется, я имею на это право: все-таки не чужой человек.
— «Не чужие» не уходят посреди ночи, — с обидой вырвалось у Марии. — И не бросают близкого человека, как… какую-то… — она уже чуть не плакала и никак не могла подобрать нужного слова.
— Стоп, стоп, стоп! — закричал Григорий по телефону. — Умоляю: только не это! Я готов понести любое наказание, какое ты мне придумаешь, только не расстраивайся еще больше. Тем более что у меня к тебе есть один очень важный и серьезный вопрос.
— Какой? — ее притихший голос слегка вздрагивал.
— Меня интересует, что случилось с яблочным пирогом.
— Стоит пока… на том же месте…
— Я надеюсь, ты не забыла, что обещала меня им угостить?
— Нет, не забыла, — она уже улыбалась.
— Можно я зайду к тебе на обед и попробую хоть кусочек? — Вначале она хотела ответить: «Даже нужно!», но вовремя спохватилась. Выдержала паузу — «Пусть помучается!», а потом, как бы в раздумье, пригласила:
— Ладно! Заходи. Все равно он зачерствеет, придется выкинуть.
— Ну, я не дам ему умереть такой нелепой смертью! — радостно пообещал Григорий. — Тогда до скорого! С нетерпеньем буду ждать двух часов, чтоб тебя увидеть.
— Или поесть пирога? — уколола Мария.
— Ну, ты Шерлок Холмс! — восхитился он, подыгрывая. — От тебя ничего не скроешь! — и отключил телефон.
Мария еще с минуту слушала короткие гудки, обиженно думая: «А если и вправду только из-за пирога? — а потом, смеясь, сама себя отругала: — Да что это я?! Совсем перестала реально и объективно смотреть на вещи и события, вокруг меня происходящие». И хоть до обеда была еще уйма времени, но она была готова ждать эти часы. Потому что ей верилось: он обязательно придет. И придет совершенно другой, не такой, каким уходил этой ночью. А потом…
Прошло пять дней. Был прекрасный субботний вечер. Порывы легкого ветерка разгоняли скопившуюся за день жару и приятно обдавали свежестью. По парку Ретиро гуляли толпы народа, слышалась музыка, раздавались взрывы смеха, а в лучах прожектора из середины озера бил фонтан, переливаясь в свете изумрудными россыпями.
Они сидели за крайним столиком возле самой воды и с увлечением наблюдали, как огромные карпы сражаются за бросаемые в воду кусочки хлеба. Григорий бросил особо большой кусок, и тот так и запрыгал по волнам, не в силах быть сразу же проглоченным бороздящими воду рыбинами.
— Смотри, утка! Тоже хлеба захотелось!
Но утка, так и не доплыв до куска, шарахнулась в сторону, испугавшись высунутых рыбьих ртов. Неожиданно вода особо сильно вспенилась, и хлеб исчез в огромной пасти.
— Ого! — почти закричала Мария. — Ты видел? Это же целый подводный мамонт был, не иначе!
— Да! — озадаченно покачал головой Григорий. — Теперь я понимаю, почему здесь никто не купается, а утки ночуют на берегу.
— Ну, ты и придумаешь! — засмеялась она. — Представляю себе орущего человека, которого карпы за ноги тянут на дно.
— Зря смеешься! — он спрятал руки под стол. — Представь себе, что я, например, родился карпом. Я бы долго набирал вес, тренировал плавники, развивал гибкость и эластичность. А знаешь зачем?
— Зачем?
— Чтобы однажды теплым вечером, — рычал Григорий таинственным голосом, — разогнаться, выскочить на берег и схватить, — в этот момент он крепко поймал Марию под столом за коленки, и она от неожиданности взвизгнула, — тебя за ножки и уволочь в пучину!
— Какой кровожадный! — хихикала она. — Я же не вкусная.
— Ты? Скажешь тоже! Да Марии-Изабель — самое большое лакомство! И не только для рыб. Вот здесь, например, — он слегка ущипнул ее выше коленки. — Какой очаровательный кусочек! А дальше! М-м-м… Самая аппетитнейшая вкуснятина.
— Ты сейчас доиграешься! — предупредила она. — Мне чего-то захочется, я перестану тебя выгуливать и поведу домой!
— Напугала рыбу кормом! — беззаботно ответил он, с упоением глядя ей в глаза и продолжая гладить ее коленки.
— Ну, все, допрыгался! — заговорила она строгим голосом, убирая его руки и силой возвращая их на стол. — Допивай свой коньяк и идем домой!
— А ты… не обманешь? — с просительной надеждой прошептал Григорий. Уже прекрасно зная о его склонности все разыгрывать, Мария переспросила:
— Ты насчет дома?
— Нет! — убежденно протянул он. — Насчет этого я уверен, ты приведешь свою угрозу в исполнение. Я насчет коньяка! Неужели разрешишь допить?
— Вот тут ты прав! — решила она. — Пожалуй, стоит тебя обмануть.
— Я знал, я чувствовал! — притворно запричитал Григорий. — Какое коварство, какой кошмарный обман! — и вдруг взял ее за руки и перешел на совсем другой тон. — А если честно, ты меня часто обманываешь?
— Все время! — попыталась отшутиться она, но смутилась под его пристальным взглядом и почему-то страшно заволновалась. — Ну… Каждая женщина имеет право немного изменять действительность.
— Если ты меня обманула, — с деланой угрозой закачал головой Григорий, — и тебе не тридцать пять с половиной, а тридцать шесть… — и снова стал говорить серьезно: — Но все-таки? У меня постоянное ощущение, что ты что-то не договариваешь.
«Если бы ты прислушался к внутреннему голосу, то и так бы все знал. А так придется рассказывать. Постепенно, конечно!»
Со вторника она уже ходила на свою фирму, сказав Григорию полуправду — мол, работы возобновились, и у нее теперь нет проблем. Но она до сих пор скрывала свое истинное положение, довольно сильно отличающееся от простой швеи. И побаивалась, как он на это отреагирует. Но дальше скрывать всю правду было трудно, да и ей хотелось совершенно обратного. Ей хотелось пользоваться результатами своего труда и всеми возможностями, из этого проистекающими. Поэтому она начала издалека:
— Ты бы хотел, чтобы я была счастлива?
— Что за вопрос? Конечно, хотел бы и хочу!
— Тогда я тебе все расскажу, но с одним условием!
— Каким?
— Что ты меня простишь и никогда не будешь по этому поводу ни злиться, ни расстраиваться.
— О-о-о! — затянул возмущенно Григорий. — Какая хитрая! Ну, как можно жить при таких условиях?!
— Очень просто! Тем более что в моей невинной лжи нет ничего страшного и ужасного.
— Ну, тогда поведай о ней без всяких условий! Может, я тебя даже быстрей прощу, — предложил он, поднимая вверх указательный палец.
— А вдруг нет? — засомневалась Мария. — А вдруг ты специально ищешь повод, — она капризно надула губки, — чтобы со мной расстаться?
Григорий расстроенно почесал в затылке:
— Ну, как тебе не стыдно такое говорить. Хорошо! Обещаю тебя простить, как бы коварно ты меня ни обманывала!
— Честно, честно? — обрадовалась Мария. На это он даже обиделся и ответил с подтекстом, гордо подняв подбородок:
— Я в отличие от кое-кого всегда говорю только правду!
— Ой, сеньор! Вы уж меня простите за мою забывчивость. Все никак не могу это запомнить.
— Ты будешь делать признание или нет? — не выдержал Григорий и снова взял ее за руки. Она перестала дурачиться и все рассказала о своей фирме. На это ушло добрых полчаса. Григорий за это время допил свой коньяк и даже выкурил целых две сигареты.
— Ты знаешь, я просто восхищен твоим талантом и огромнейшими организаторскими способностями. Но… — он неопределенно покрутил рукой. — Я чувствую себя немного не в своей тарелке. И если бы я знал об этом сразу, то вряд ли бы позвонил тебе в понедельник. И уж наверняка — в прошлую субботу.
— Я почувствовала это, — призналась Мария. — И решила про все не рассказывать. Но теперь, когда мы с тобой действительно близкие люди, мне нет смысла что-то от тебя скрывать. Наоборот, мне было неловко за свои недоговорки, и я страшно боялась, что ты узнаешь о них не от меня! — Видя его задумчивый вид, спросила: — Или ты все-таки будешь на меня сердиться?
— Нет, солнышко! Ни в коем случае. Просто всю свою жизнь я старался общаться с людьми своего круга. Это ни в коем случае не говорит, что я плохо отношусь к людям состоятельным или просто богаче меня, нет! Но я чувствую себя гораздо свободнее, когда не боюсь, что мой сотрапезник вдруг закажет такое блюдо, за которое я потом не смогу расплатиться. Или он вдруг спросит: «А ты свободен завтра с утра?» Я сдуру ляпну: «Да!» — и тогда он предложит: «Значит, встречаемся завтра в десять, на кортах Сан Гаррос, это мое время, и поиграем в теннис», — и что я ему буду объяснять? Что у меня не только нет авто для поездки туда, но даже ракетки и приличного костюма для тренировки.
— А ты в таком случае будь попроще! — предложила она.
— Как именно?
— Скажи, что как раз накануне твой лимузин сгорел вместе с ракетками. Ну, можешь туда добавить еще и костюм… — и она засмеялась.
Григорий несколько мгновений пытался смотреть на нее осудительно, а потом не выдержал и тоже рассмеялся:
— Возле тебя я скоро тоже стану, мягко говоря, выдумщиком.
Марию это еще больше развеселило:
— Ты можешь не поверить, но я такой стала после встречи с тобой. А раньше… — она уже с трудом говорила из-за прущего из нее смеха. — …Я тоже говорила только правду!
Григорий с умильным удивлением наблюдал за разошедшейся Марией, а потом констатировал:
— Тебе пить больше нельзя. Я заказываю только для себя.
— Да ты что? — сразу посерьезнела она. — Во-первых, мы уже едем домой. — Она встала. — Во-вторых, у меня есть коньяк получше, чем подают здесь, — подняла за руку Григория. — И в-третьих, ты мне с понедельника, каждый день, обещаешь спеть под гитару, а я еще не слышала ни одной песни, — решительно взяла его под руку и повела к выходу из парка.
— Да я что, я не против, — он пытался оправдаться. — Просто все как-то времени не хватает…
— Времени!? — удивленно воскликнула она.
— Ну да! В понедельник, на обеде, — стал перечислять Григорий, — я успел попробовать только пирога с чаем и ушел.
— Но уверял, что споешь вечером, — напомнила Мария.
— Конечно, — подтвердил он. — Я и пришел, поел лече, м-м… какое вкусное было; и мы пошли в салон за гитарой.
— Ну! И почему не спел? — она с трудом сдерживала серьезный тон.
— Так… э, ведь… э, — растерявшийся Григорий попытался заглянуть в лицо Марии, которая, держась за его руку, шла, прижавшись щекой к его плечу. — Вроде как не до песен было…
— Видишь, ты какой! — с веселым укором возмутилась она. — Завлек доверчивую женщину обещаниями спеть, а сам!..
— Это я-то?! — тоже попытался возмутиться Григорий, но, почувствовав шлепок ниже спины, смиренно произнес: — Ну да! Такой вот я нехороший мальчик.
— А в остальные дни, — в том же обвинительном духе продолжала строго выговаривать Мария. — Неужели нельзя было выделить пару минут для музыкальной паузы?
— Можно… было! — согласился Григорий, смущенно улыбаясь. — Но я просто не выдерживал и засыпал.
— Ага! — обрадовалась она, опять награждая его ласковым шлепком. — Так вот на что ты тратишь время! А потом оправдываешься его нехваткой? — она чуть задумалась. — Придется тебе урезать сон! — и ойкнула.
Потому что Григорий неожиданно схватил ее на руки и легко понес по аллее между оборачивающимися на них гуляющими.
— Ну что ж, значит, придется не спать. Но… боюсь, на песни все равно не хватит времени.
Мария крепко обняла его за шею и, целуя в ушко, нежно прошептала:
— Я тоже этого опасаюсь…
Правда, Григорий все-таки спел. На следующий день, в воскресенье. У них было столько грандиозных планов на этот день, но с самого утра все поменялось. Сначала им было лень вставать, потом им вообще стало не до прогулок, потом они долго баловались в душе, потом им не хотелось одеваться, чуть позже это им очень пригодилось, и в конце концов они решили вообще никуда не ходить. Решили отключить все телефоны и посвятить себя друг другу. После завтрака Григорий спел несколько песен и в заключение иную, детскую. Про синий кораблик, который возвращается домой, а все на берегу ждут и радуются его прибытию. И после этой песни разговор зашел о детях. Мария уже знала, что у Григория есть две дочери, которые живут с его бывшей женой. Жена, слишком уж красивая, даже для него, как уверял Григорий, в результате самых различных хитросплетений судьбы ушла жить с другом своего детства и взяла детей с собой. Мария видела ее фото, и ей даже поплохело от ревности, такая та была суперочаровашка и имела сногсшибательною фигуру. «Но характер! — жаловался Григорий. — Я всегда с сочувствием пожимал руку ее новому мужу, когда забирал детей на прогулки, а он смотрел на меня с искренней, нескрываемой завистью и все спрашивал: „Как тебе удалось от нее уйти?“ — на что я отвечал: „Нашелся один друг, дурней меня, спасибо, выручил!“»
Но сейчас Марию очень интересовал совсем другой вопрос.
— А когда твои девочки окончат школу, они приедут к тебе?
— Конечно! Я все время об этом мечтаю. Поступят в какой-нибудь университет, а я постараюсь оплатить им учебу. Они в восторге от этого и уже вполне серьезно занимаются испанским и выбором будущей профессии.
— Твоя бывшая отпустит?
— Отпустит, — без колебания ответил Григорий. — При всей ее «завихренности», она тоже понимает, что дочурки здесь добьются от жизни гораздо большего, чем там, у нас на родине.
— Мне тоже хочется их увидеть, — очень печально произнесла Мария. — Они на фотографии очень похожи на тебя и очень мне нравятся. — После минутного молчания у нее вырвалось: — Как бы я хотела иметь таких деток, как у тебя!
Григорий пересел к ней на софу и обнял за плечи.
— Ты извини, но ты мне так и не рассказала: почему у тебя не было детей с Хоссе? Сказала — потом, а мне все неудобно спросить.
— Да. — Мария тяжело вздохнула. — Ты знаешь, в моей жизни были две огромные боли. Это смерть Хоссе и то, что у нас не было детей, — взгляд ее был устремлен далеко-далеко. — Врачи сказали, когда мы забеспокоились через год после свадьбы, что у меня кое-что не в порядке. Ну и начали лечить. Почти безрезультатно! Я, правда, сильно-то и не спешила на процедуры, все думала — успеется… А как время пролетело!.. — она неожиданно резко повернулась к Григорию и посмотрела ему прямо в глаза. — А ты мне сделаешь ребенка?
— Да, я… — растерялся он.
— Ты только не спеши отвечать, — попросила Мария. — Хорошенько подумай и скажи. Мой лечащий врач приезжает в конце октября из командировки, я уже узнавала, и я бы продолжила у него лечение. — Увидев, что он хочет что-то сказать, добавила: — Умоляю, не спеши отказываться.
— И не собираюсь я отказываться, сделаю все, что в моих силах… — пообещал Григорий и был тут награжден длительным и горячим поцелуем. Немного отдышавшись, он продолжил: — Меня волнует только один вопрос. Мне очень неудобно перед дочерьми, и я переживаю: как они к этому всему отнесутся.
— А давай им устроим на каникулах поездку сюда, и, я думаю, все будет в порядке. Тем более что ты меня представишь как свою невесту, а они уже не маленькие и все поймут. И вообще пока еще рано тебе волноваться. Я ведь только спрашиваю твое разрешение на дальнейшее лечение, которое до сих пор было совсем неэффективно. Но… я бы очень, очень хотела иметь ребеночка… — из ее глаз полились непроизвольные слезы, и она закрыла лицо руками.
Григорий, не зная, как ее утешить, принялся целовать ее в руки, плечи, шею, повторяя при этом:
— Ну что ты, успокойся. Только не плачь, — и постепенно она успокоилась и даже попыталась улыбнуться.
— Спой мне лучше что-нибудь веселое.
— Запросто! — тут же согласился Григорий, хватаясь за гитару. После нескольких песен он, поглаживая себя по животу, задумчиво произнес: — Что-то у меня аппетит не на шутку разыгрался.
— Так ведь уже давно пора обедать! — вскочила Мария и потянула его за собой на кухню. — Ты, кстати, обещал поджарить ребрышки в духовке. Где они?
— А пока ты начистишь картошку и она приготовится, будут уже готовы и ребрышки. И еще салат успею сделать! Ты как больше любишь: с майонезом или с подсолнечным маслом?
— Делай, как тебе нравится! — разрешила она, начиная чистить картофелину.
— Тогда будем с майонезом! — сказал он, раскладывая порубленные кусочки ребрышек на противень и включая духовку. — Жаль, конечно, что не додумались заблаговременно замариновать, но и так будет вкусно. А маринованное мясо будем есть в следующее воскресенье. Шашлык называется. Ты, надеюсь, не забыла, что мы приглашены?
Мария перестала чистить картошку:
— Как же ты им меня представишь?
— Как свою невесту. Или тебе больше подойдет как музыкальный редактор?
— Нет, нет. Лучше первое, — заулыбалась Мария. Потом спохватилась: — А как я буду разговаривать с твоими друзьями? Я ведь не знаю вашего языка.
— Каждый из них сносно говорит по-испански, так что тебе скучно не будет. Все очень хорошие люди и тебе понравятся.
— А я им понравлюсь?
Он при этом вопросе даже замер, а потом в шутку ревниво поинтересовался:
— Чего это ты должна им нравится? Ты моя невеста? Вот мне и нравься! И только! А то больше никогда… не спою тебе под гитару!
— Ну, ты и шантажист! — притворно вздохнула Мария. — Разве можно тебя не послушаться?
А через неделю действительно все было здорово. Как и обещал Григорий. Шашлыки приготовлены были так ароматно и вкусно, что Мария ела и ела, а ей еще хотелось. Наташа, грузная женщина, чью сороковую годовщину отмечали, делилась с Марией рецептом приготовления.
— Главное правильно мясо выбрать, — советовала она. — И, кстати, Григорий умеет это чудесно делать. Удивляюсь, почему он вас раньше шашлыками не угощал.
— Мы только недавно познакомились, — пояснила Мария. — Две недели. Но обещал, что сегодня попробую и не пожалею.
— И как? Вкусно?
— Еще как вкусно! Боюсь даже, что объелась. Тяжело как-то.
— Ну, от хорошего плохо не бывает! — успокоила ее Наташа.
— Чего это они так все раскричались? — забеспокоилась Мария.
Вся остальная компания, разбившись на две команды, уже минут пятнадцать играла в футбол на рядом расположенной полянке. Сейчас же они, почти все, обступили Григория и общими усилиями пытались вытолкать с поля.
— А! — засмеялась Наташа и перевела: — Это они ругаются с ним за то, что он их всех с ног сбивает. А он возражает: я, мол, просто умело прикрываю мяч корпусом. Но нет! Все равно удалили, на пять минут.
Подошел разгоряченный Григорий и, с жадностью выпив полный стакан кока-колы, завозмущался:
— Они совсем в футболе не разбираются, простейших правил не знают!
— Так ты же им чуть ноги не повыламывал! — вставила именинница.
— А вы видели, как они мне на спину запрыгивали? Свалить пытались!
— Да, это не по правилам! — заступилась Мария.
— Правильно! — воспрял он духом. — Вот кого надо было судьей назначить. Будешь судить второй тайм?
Но она не ответила. Ей почему-то стало плохо и затошнило. Видя ее бледность, Григорий не на шутку забеспокоился:
— Что с тобой? Может, слишком жарко? Дать попить?
— Наверное, шашлыков переела, — попыталась улыбнуться Мария, вставая. — Сейчас пройдет. Пойду, прогуляюсь к кустикам.
— Я с тобой! — он взял ее под руку.
— Нет, ты уж извини, я сама. — Он понял и присел к большому столу, на котором были разложены разнообразные закуски и выпивка. И бросал частые взгляды в сторону удаляющейся Марии. А ей становилось все хуже и хуже. Она старалась не подавать виду, но тупая боль внезапно ударила по вискам, коленки предательски задрожали, а тошнота подступила к самому горлу. Она не могла больше сдерживаться и, наклонившись, вырвала. Стало чуть легче, и она решила вернуться назад. Но ее чуть не сбил с ног подбежавший Григорий. Он успел заметить, как ей плохо.
— Тебе еще хуже? Едем в больницу!
— Да нет, уже все нормально! — но ей стало действительно хуже, и бледность проявилась на ее лице еще больше. Как испугался Григорий! Он подхватил Марию на руки и чуть ли не бегом понес к машине. На ходу он утешал ее, заикаясь и сбиваясь с мыслей:
— Н-не переживай. П-попался кус-сочек мяса п-плохой. А где же машина? Ага, вот она. Или майонез плохой… Где же ключи? А черт, есть! Скорей всего рыба виновата, жареная. В такой жаре она быстро портится. Вот так, садись, здесь недалеко, десять минут потерпи, пожалуйста.
Они действительно ехали минут десять, не больше. Марии почему-то совершенно не было за себя страшно, и если бы не регулярно подступающие признаки тошноты, она бы счастливо проулыбалась всю дорогу. У нее теперь есть Григорий! Большой, сильный, добрый и ласковый. Такой чувствительный и пылкий. Неужели это правда — он тоже ее любит? Неужели она добилась своего, сама при этом влюбившись по уши?
Когда они выходили из машины, она вдруг заволновалась:
— Ты только далеко от меня не отходи!
— Скажешь тоже! — он явно нервничал больше, чем она. Но все-таки попытался пошутить: — Только тебя отдам врачам, сразу же бегу обратно, доедать свой шашлык.
Ей стало чуть лучше, и она тоже пошутила:
— И мой захвати. Я доем после… промывания желудка.
Врачи сразу подхватили Марию и увезли куда-то в глубь белого длинного коридора. А Григорий нервными шагами расхаживал по фойе приемного отделения, на каждом повороте доставая пачку с сигаретами и тут же поспешно пряча в карман.
Прошло два часа. Григорий уже прямо метался, как зверь в клетке, и приставал ко всем работникам медперсонала, требуя и умоляя сообщить, что же случилось с Марией.
Наконец появилась старшая медсестра и менторским тоном, словно стюардесса, объявила:
— Почему вы мешаете работать? Сядьте и успокойтесь! (Так и показалось, что она добавит: «И пристегните ремни!») Ваша жена на обследовании, с ней все в порядке. Неужели так трудно немножко подождать?
Но Григорий, хоть и уселся в кресло, продолжал ворчать:
— Немножко? Два часа! И никто не удосужится сказать, в чем дело! Опасно отравление или не опасно!
И тут появилась Мария. В глазах у нее стояли слезы, но она почему-то не выглядела грустной. Наоборот, вроде как даже счастливой. Подскочивший Григорий не знал, с какой стороны ее подхватить, и, наконец, просто крепко обнял и заглянул в лицо.
— Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо, уже все хорошо! — она уткнулась, всхлипывая, носом ему в грудь.
— А почему ты плачешь?
— Потому что очень рада, — она подняла лицо и смотрела на него сквозь слезы. — За себя рада, за тебя, за нас. И ты, надеюсь, будешь рад, когда узнаешь, что… я беременна… И… у нас будут дети.
— Дети?! — ошарашенно замотал головой Григорий.
— Да! Именно дети! — в словах Марии-Изабель слышался неописуемый восторг, а голос срывался от счастья. — Врач сказал, что у нас будет двойня!